На берегу незамерзающего Понта (СИ), стр. 41

— А я здесь куковал между поездами, когда с тобой в электричках катался.

— Делать тебе было нечего!

— На станции скучно! — шутливо возмутился он. — Зато теперь ты сидишь здесь со мной.

— Корону сними! — хмыкнула Полька. — А я тоже люблю здесь бывать. Зимой особенно. Чтобы без людей.

— Здесь и летом… если пешком по линии пляжа дойти, то долго, и не все психи через камыши прут. А сегодня дубарь. И тихо, — он недолго помолчал, вглядываясь в горизонт, который терялся во мраке — не выйдешь из него, если заблудишься. И продолжил: — В короне я, Зорина, родился. Мешает спать и в салоне машины не помещается. А так я привык.

— И мне привыкать? — Полька скорчила серьезную мину.

— Не, не надо. Я научусь снимать ее на пороге нашего дома. Мужикам в помещении головной убор не положен.

— Нашего?

— Ну когда-то же он будет, — пожал он плечами. Повернул к ней голову, уткнулся носом ей в висок. И прошептал: — У нас это навсегда, не отвертимся.

Она кивнула, вмиг растеряв все слова и мысли. Сидеть рядом с ним на пустынном пляже — уже было предостаточно. И он будто почувствовал, как она молчанием отвечает на его слова. Так отражения или части целого? Потянулся за гитарой, отпуская ее. Тихонько, негромко зашуршал чехлом. Сгустившийся до предела воздух наполнял легкие. Старая лодка — их пристанище на сегодня. Самый счастливый день.

Пальцы шустро взяли аккорд. Он снова взглянул на ее профиль.

— Можно я тебе кое-что покажу?

— Покажи, — она повернулась к Ивану.

— Сырое, как сегодня погода, — предупредил он. — Последние дни со сном напряженка была, и как-то оно… Слушай, короче.

Он снова пробежался по струнам. На этот раз вступление было коротким, словно он больше хотел петь, чем играть. Сказано же, набросок. Его голос звучал увереннее, чем гитара. Вдохновенно, чуточку залихватски. Но и здесь тоже все помещалось всего в несколько строчек:

Второе Рождество на берегу

незамерзающего Понта.

Звезда Царей над изгородью порта.

И не могу сказать, что не могу

жить без тебя — поскольку я живу.

Как видно из бумаги. Существую;

глотаю пиво, пачкаю листву и

топчу траву…

И после них, этих слов, он замолчал, как смолкли и струны. Молчал долго, о чем-то думал, а потом словно попробовал оправдываться:

— Может, пригодится для чего-нибудь.

— На тебя не похоже, — сказала она тихо.

— А это не я. Это Бродский. Песни на Бродского — трендовый тренд.

— Бродского знаю даже я, — хохотнула Полина. — Что, впрочем, не относится к Лорке. Ты явно в поэзии разбираешься лучше меня. Но вот именно, что это Бродский…

В ответ на ее слова снова зазвучала едва улавливаемая мелодия, которую он только что воспроизводил голосом. Сейчас его руки искали в ней выход. Прощупывали путь.

— Это плохо? — наконец, спросил Иван.

— Нет! Это интересно. Это… — она искала слова. Безрезультатно. — Это ты. Мне нравится, правда.

— Это мы, — с неожиданным напором возразил он ей и тут же расплылся в улыбке: — Ну и немножко старик Джозеф.

Мирош отложил в сторону гитару. Резко поднялся под лай хаски, зазвучавший у самого моря, и разогнавшись, помчался к псу, горланя во все горло на тот же мотив:

Грядущее настало, и оно

переносимо; падает предмет,

скрипач выходит, музыка не длится,

и море все морщинистей, и лица.

А ветра нет.

Когда-нибудь оно, а не — увы —

мы, захлестнет решетку променада

и двинется под возгласы «не надо»,

вздымая гребни выше головы,

туда, где ты пила свое вино,

спала в саду, просушивала блузку,

— круша столы, грядущему моллюску

готовя дно.

И носился по пляжу с палкой, отбирая ее у собаки и зашвыривая подальше, а потом наперегонки — за ней. И давным-давно промочил кроссовки в холодной воде у берега. И в этой возне растворялся, как во всем, что делал, когда рядом была Полина.

Сама же Полина продолжала сидеть у лодки, наблюдая за Мирошем и собакой, при этом зная, что все равно является частью их игры. И все же вернула их всех обратно на землю, громко крикнув:

— Если заболеешь, тебе придется иметь дело с моей мамой.

Мирош махнул ей рукой. Подхватил за ошейник Лорку и двинулся к их очагу под открытым небом. Если бы можно было выбрать мгновение, в котором замереть на тысячелетия, как муха в янтаре, или вариант собственной вечности по ту сторону жизни, Иван выбрал бы здесь и сейчас.

Он был совершенно мокрый и совершенно счастливый, когда говорил ей:

— Дай плед. И чай. Еще не остыл?

— Не остыл, — она протянула ему кружку, в которую плеснула напиток. — Но лучше домой.

— Сейчас пойдем. Еще минутку. Ночевать же у себя собралась, да?

— Да. А то скоро забудут, как я выгляжу, — она улыбнулась и вопросительно глянула на него.

— Не забудут — у тебя дома фотографии понатыканы. Кстати, можно спереть как-нибудь?

— Это ж не цветы! — Полина поднялась и начала собираться.

— С бантиками, — продолжал разглагольствовать Мирош, отставляя на лодку кружку и принявшись упаковывать гитару. — Такие красные у тебя в косах. Ты там улыбаешься потешно. Она у вас в гостиной на комоде. Обожаю.

— Маньяк! — смеялась Полька в ответ.

— И зуба переднего нет. Это сколько тебе там лет?

— Точно маньяк! — и она огрела его пледом.

Эта шутливая драка окончилась поцелуем. И между поцелуями они потушили костер, пока вокруг них наматывал круги Лорка. Потом брели по песку к камышам из своего закутка. А оттуда к главной дороге поселка, чтобы дойти до дома. Перешучивались. Пересмешничали — по-доброму и без особого смысла. Смысл — он не в словах.

А когда остановились у ее ворот, оба одновременно замолчали. И стояли, глядя друг на друга долгие-долгие минуты, пока на землю снова не начал падать дождь — только теперь уже совсем не холодный. Ветер изменился.

— Зайдешь? — спросила Полина негромко, когда продолжать молчать стало невозможно.

— В другой раз. Я мокрый и с собакой, куда мне?

И опять замолчали. Оба. И снова Полина заговорила:

— Передумаешь — приходи, хорошо?

— Хорошо. Спокойной ночи?

— Спокойной ночи.

Мирош быстро поцеловал ее — глубоко и настойчиво, напрочь перечеркивая собственное пожелание — разве теперь уснешь? Потом подмигнул ей и бодро зашагал по улице к коттеджу на другой стороне от жилища Зориных. Он арендовал его до конца лета. Чтобы быть рядом.

А Полина проводила его взглядом и, сорвавшись с места, влетела в дом, стряхивая с себя капли и скидывая обувь. И чуть не ослепла, когда со стороны лестницы резко и почти бесшумно включился свет.

— Ну? — услышала она материн голос.

— Что «ну»? — переспросила Полина, подняв глаза на Татьяну Витальевну. Та стояла в халате поверх пижамы и задумчиво разглядывала собственное чадо на пороге отчего дома. Потом улыбнулась:

— «Ну» — это резонный вопрос в данном случае. Он выражает все и сразу. Ваня внял голосу разума и сегодня ночует у себя?

— Мам… — растерянно проговорила Полина, не придумав ничего осмысленного.

— Есть хочешь? Не ужинала. Вряд ли он в состоянии вас обоих накормить.

— У нас были бутерброды.

— Тогда он не безнадежен, — все так же спокойно ответила Татьяна Витальевна. Недолго посмотрела на дочь. Пристально и настороженно. И только потом добавила: — Пойдем на кухню. Я тебе молока ко сну согрею. С медом, как раньше. Не помню, когда последний раз поила тебя молоком.

Полина послушно двинулась в сторону кухни, там устроилась на стуле, стараясь хотя бы внешне не походить на нашкодившего котенка. Мать ее отважные взгляды исподлобья и деловитый, но притихший вид игнорировала. Возилась у плиты, шуршала банками на полках, разыскивая, куда Галка подевала горшочек с медом и корицу. А когда зашипел газ, и о решетку стукнула кастрюлька с молоком, будто ни в чем не бывало, спросила: