На берегу незамерзающего Понта (СИ), стр. 42

— Со Стасом не говорила еще?

— Говорила.

— Сказала?

— Нет, не совсем… — Полина вздохнула. — Я не умею по телефону.

— Но ты уже решила?

— Угу.

Мать кивнула. Отвернулась к плите и принялась помешивать молоко, добавив в него ложку меда. Как золотистая сладкая масса смешивалась с белым, растворяясь в ней и навсегда исчезая, так и она исчезала в собственных страхах и растворялась в собственной любви к дочери. Так было всегда. Хмурилась, чтобы Поля не видела. И уголки ее губ подрагивали — то ли от желания улыбнуться, то ли от того, что хотелось расплакаться. Но слезы были бы не о плохом.

Наконец она поставила чашку перед Полиной и села за стол напротив нее. Чайник на столе с травяной заваркой и шиповником после ужина был еле теплый. Татьяне Витальевне на несколько глотков — в самый раз. Галка знала, что хозяйка легко может среди ночи проснуться и захотеть попить, а пила она чаще всего вот этот холодный чай. Недолго поколебавшись, чтобы занять руки, налила его себе. И только после этого проговорила:

— Знаешь, Плюшка, по логике вещей сейчас я должна бы прочитать тебе лекцию на тему того, что нельзя заводить новые отношения, пока не окончила старые.

— Я знаю… — хмуро отозвалась дочь. — Что нельзя — знаю.

— Ну вот и я понимаю, что ты знаешь. И будь Стас рядом, все бы уже разрешилось. Мы часто усложняем себе задачи, да?

— Наверное. Если бы я уехала с ним, все было бы по-другому.

— Было бы. Но знаешь, Плюшка… — Татьяна Витальевна на мгновение задумалась, глядя в одну точку — туда, где свет люстры отражался на темном оконном стекле. — Единственный раз в жизни, когда я поступила с любой точки зрения неправильно… непорядочно даже… он принес мне самое большое счастье. И я никогда не пожалею об этом. Тебя бы не было, если бы я тогда вспомнила, чему учат мамы и в книжках. А такого я бы не хотела. Так что, это хорошо, что я не вспомнила.

— А Лёлька скажет, что я — дура, — проговорила Полька.

— Лёлька твоя расскажет, — рассмеялась мать, но смех у нее вышел грустным и коротким. Потом она замолчала и перевела взгляд с окна на лицо дочери. — Но ведь одно не исключает другого. Можно быть умной и не счастливой. А можно быть счастливой дурой. Большой вопрос еще, что лучше. Пей молоко.

— А что лучше?

— А над этим вопросом не первый век бьются литераторы, психологи… да и все мировое сообщество. Одно точно скажу — на твоем месте я бы тоже предпочла Ваньку. Но я же счастливая дура. Без мужика, зато с самой лучшей на свете дочкой.

— Но ведь ты же его не знаешь, — Полина улыбнулась. И она сама его скорее не знала, чем наоборот.

— Если бы на знаниях основывались чувства, то любви не существовало бы как понятия, — пожала плечами Татьяна Витальевна. — А он нам качели вовремя смазал. И с ним не скучно.

— Думаешь, этого достаточно? — Полина в упор смотрела на мать, серьезно и настороженно.

— Тебе же достаточно, чтобы наперед знать, что именно ты скажешь Стасу? Или все-таки ты еще думаешь?

— Нет, — Полина отрицательно качнула головой в подтверждение. — Я не хочу его обманывать. Вернее, я уже обманула… Но… я знаю, что все неправильно. И я обидела его сильно…

Татьяна Витальевна кивнула и задумалась. Потянулась за сигаретами, те лежали на диванной спинке, их законное место. Медленно закурила. И глаза ее постепенно переходили от растерянности и грусти к привычной деловитости. Глядя на дочь, сейчас она знала точно, что только время расставляет все по местам. У каждого свои шишки.

— Вот что, Плюшка, — хмыкнула она, выпустив струйку дыма в сторону, — проблемы надо решать по мере их поступления. Стас ведь тоже взрослый мужчина, который оставил тебя на два месяца одну. И должен был понимать… Это не отменяет твоих мук совести, но не грузи себя тем, что ты не можешь изменить прямо сейчас. День-то хорошо провела?

— Ага-а, — Полька оперлась о стол и склонила на руки голову, мечтательно разглядывая потолок. — Он остался. Его все уехали, а он остался.

Мать удовлетворенно кивнула. Глотнула чаю. И улыбнулась:

— Мне бы очень сильно хотелось, чтобы завтрашний день у тебя тоже был хорошим. Позови Ваню на ужин. Пусть Галке будет кого откармливать.

— Хорошо, — Полина посмотрела на мать. — Спасибо…

— Не за что, мы и раньше его привечали. Ладно, — Татьяна Витальевна тряхнула головой, потушила и наполовину не выкуренную сигарету в пепельнице и снова глотнула своего чаю, — пойду еще почитаю перед сном. Ты тоже отдыхай. Доброй ночи.

— Спокойной ночи, — сказала ей вслед Полька, в несколько глотков выпила молоко и шустро ретировалась в свою комнату.

Но там, в ее безмолвии, отчего-то не находила себе места. Беспокойство, какое бывало у нее перед концертами, заставляло бродить по комнате, останавливаться у окна, садиться на диван, а потом снова толкало делать несколько шагов от стены к стене. Пока она, наконец, не оказалась перед фортепиано.

Полина любила этот инструмент, его глуховатый, немолодой голос. И хотя за долгие годы учебы она играла на многих других, и ко многим относилась как к старым друзьям, хорошо зная, чего от них ждать, но все же пианино в доме мамы, ее первое, всегда было особенно дорого. Ей нравилось, как оно отзывается на ее пальцы, угадывая настроение, помогая каждой своей клавишей.

Рядом с ним, как это часто бывало, она потерялась во времени и музыке. Сыграла несколько этюдов, и сама не заметила, что стала подбирать мелодию песни, которую показал ей на пляже Мирош. Долго потом, собрав воедино все ноты, Полина наигрывала ее, расцвечивая своими импровизациями, отчего та теперь звучала чуть иначе, но не менее искренно.

Следующий день, как и хотела Татьяна Витальевна, был хорошим. И помчавшиеся за ним — тоже. Хорошие и холодные. Несмотря на то, что в самый первый их вечер при расставании показалось, что дождь потеплел.

Резко набежавшие после закрытия фестиваля тучи не развеивались почти неделю. Ночи казались ледяными. Порывы ветра — осенними. Они с Мирошем сутки проводили в его коттедже, учась любить: были разговоры до полуночи, настолько долгие, что начинало болеть горло, распивание чая и кофе бессчетным количеством чашек, развалившийся у их ног Лорка, помахивающий хвостом, когда они залипали над каким-нибудь фильмом, иногда Иван пел ей свои песни, веселые и не очень, иногда Полина прерывала его, коснувшись ладонью пальцев, лежавших на грифе гитары, и затишье сменяли яркие вспышки страсти — сексом они не могли насытиться. Им было по двадцать лет. Они наконец-то встретились.

Вечерами Мирош и Полина выползали из своей маленькой крепости под яркой крышей, запирали собаку и отправлялись ужинать в какое-нибудь кафе на побережье, где шумно и многолюдно — лишенные моря отдыхающие наверстывали потерянное здесь. Слушали музыку — везде разную, переливающуюся, заменявшую одна другую. От лаунжа и босановы до хард-рока и панка. От записанных на дисках незамысловатых песенок с минимумом смысловой нагрузки и текста до джазовых композиций живого бэнда в маленьком ресторанчике в глубине поселка.

Радио тоже знатно повеселило.

Услышав однажды самого себя, Мирош изменился в лице и быстро взглянул на Полину, не донеся до рта вилку с пастой.

— Мощно, — ухающим звуком вырвалось у него.

— Что не так? — она тоже подняла глаза и удивленно смотрела на Ивана.

— Я себя по радио не слышал никогда.

— Не нравится? — улыбнулась Полька.

— Не знаю… я нас в ротацию не пихал. Вернее, не эту песню. В прайм-тайм… — Иван нахмурился. — Мы ее только перед фестом записывали, ее и слышал мало кто.

— И что это должно значить?

— Еще не знаю, — ответил Иван. И хмурое выражение на его лице стерла улыбка. Одно из счастливых свойств характера, которое он открыл в себе совсем недавно, рядом с Полиной, заключалось в том, что он, оказывается, умеет принимать сюрпризы, которые преподносит жизнь. Так проще. А еще понял, что ему спокойно и легко в этой простоте. Мирош отправил в рот свою пасту и, принявшись жевать, весело проговорил: — Но это явно хорошо, а не плохо.