На берегу незамерзающего Понта (СИ), стр. 30
Вероятно, вдохновленный ее реакцией, Мирош принялся повторять свой маневр с завидным постоянством. Менялись лишь места, в которые он ее приглашал.
«Давай поужинаем в воскресенье где-нибудь, когда вернешься», — прозвучало буквально через неделю.
«Вместе?» — уточнила Полька, не веря своим ушам.
«Ну да, — как ни в чем не бывало, кивнул Мирош, — если тебя твой встречает, втроем можно, я бар прикольный знаю, мы там играли».
«Ты придуриваешься или пьяный?»
«Нормальный я!» — насупился он. Только затем, чтобы в следующую же пятницу повторить разговор с точностью до интонаций. Только цель назначения была новая. Мирош был тот же. В футболке поло и джинсовой куртке с закатанными рукавами. На макушке красовались очки от солнца. И май тогда полноценно вступил в свои права.
«Уже экскурсии на Воронцовский маяк открыли. Давай сплаваем. На катере».
«Идиотизм!» — вздохнула она и демонстративно сунула в уши наушники.
Самым удивительным было то, что ее раздражало как его присутствие, так и отсутствие.
Если он не являлся в первые же пять минут поездки, Полька начинала незаметно поглядывать по сторонам, а когда он усаживался, наконец, рядом, принималась сердиться и на него, и на себя. Глупее ситуации она не знала за все двадцать лет своей жизни. И все же ловила себя на мысли, что это их подобие дружбы становится для нее привычным, обыкновенным, и некоторые вещи были теперь сами собой разумеющимися. Например, его редкие чаепития в ее доме.
Первое случилось неожиданно. В день, когда и без Мироша все шло наперекосяк. Мать застряла в Ильичевске, о чем предупредила Полину, чтобы та добиралась домой сама. Что не оказалось бы проблемой, если бы Затока не встретила шумным холодным ливнем, в то время как Одесса провожала ярким солнцем и почти летней жарой. Для полного счастья у Полины, промокшей в первые же пару минут до нитки и начинавшей дрожать в тонком топе и юбке, разрядился телефон.
Волшебного зонта в Мирошевом рюкзаке не нашлось. Зато, критически осмотрев ее самым внимательным взглядом — по всему телу, сканируя налипшую на него ткань, очерчивающую нежные изгибы — он стянул с себя тонкую, но какая была, куртку и накинул ей на плечи. То ли ее спасал от холода, то ли себя — от соблазнов.
«Далеко?» — спросил он, тогда как по его лицу блестящими дорожками стекала вода, а футболка теперь мало чем отличалась от По́линого топа.
«По такой погоде — на другой планете», — хмуро ответила она и решительным шагом двинулась со станции. Вопреки ее ожиданиям или, наоборот, подтверждая опасения, он даже не думал отставать. Только на ходу выхватил из рук рюкзак, буквально дернув на себя. А когда тот оказался у него, расплылся в дурацкой улыбке, будто бы выиграл главный приз, да так и продолжил шлепать следом за ней по лужам. Вернее сказать, по рекам. Сплошным рекам, в которые превратились дороги. Ему все как с гуся вода. Разве что чуточку нахохлился, как гигантский птенец, но улыбки из глаз это не выбило. На редкость раздражающей улыбки отчаянно раздражающих глаз.
Ворота открыла мама. С зонтом, который по определению должен был бы помочь ей не промокнуть, но единственное, в чем он помогал — быть похожей на Мэри Поппинс, которую вот-вот унесет ветром.
«Настоящий ураган!» — радостно и звонко, очень молодо поприветствовала дочь Татьяна Витальевна. И уставилась на ее спутника, несколько растерявшись.
«Это — Мирош!» — бросила Полина, не сбавляя темпа. Под крышу, в тепло, что было единственно важным сейчас.
«Я помню», — еще более растерянно ответила мать. Мирош весело пожал плечами, к слову, совершенно мокрыми, хоть футболку выжимай. И сообщил:
«Я рюкзак занесу и все».
Этой фразы хватило, чтобы в матери включилась временно выбитая из колеи хозяйка. Хозяйка не только дома, но и целого пансионата. И вообще — по жизни.
«Цыц! Разогнался! А ну живо в дом, на кухню. И переодеваться! Холодно. Гена-а-а!» — последнее звучало в сторону гаража, где ковырялся их рабочий. Мирош, мастер спонтанных решений и импровизаций по ходу пьесы, кажется, и сам растерялся.
«Да я только рюк…»
«Гена-а-а! Джинсы и рубашку тащи!»
«Чего?!» — окончательно обалдел Иван.
А двадцать минут спустя сидел переодетый в слишком короткие и слишком широкие для него брюки и старую байковую рубашку. Чистые и пахнущие лавандой. А чай пахнул жасмином. И кухня — смородиновым пирогом. Тетя Галя крутилась у плиты. Татьяна Витальевна с ней переругивалась. И вопросов лишних никто не задавал.
Никто, кроме Польки, появившейся в кухне в сухом платье и с распущенными волосами.
«Надолго обосновался?» — спросила она со смехом.
«Пока не согреется! — безапелляционно ответила мать, не дав адресату вопроса и рта раскрыть. — Или ты хочешь, чтобы он заболел? Между прочим, твоя прабабушка от пневмонии умерла».
«Сейчас с медициной получше», — посчитал своим долгом вставить Мирош и посмотрел на Полину, дескать, это все не его вина.
«Только ты учти, что теперь ты от него не избавишься», — сказала Полина матери, проигнорировав Ивана, и сунулась к чайнику. Горячего чаю хотелось и ей.
«С пирогом!» — заключила Галка, отрезая огромный кусок, точно такой же, как у Ивана, и выкладывая его на блюдце.
С тех пор он еще несколько раз появлялся в материной кухне, где его вдохновенно подкармливала тетя Галя, да и Татьяна Витальевна не скрывала своих симпатий к Мирошу. Она нередко тоже усаживалась за стол, и они вместе пили чай с пирогом, что совершенно не укладывалось в голове Полины. Чтобы мать при наличии отдыхающих выкраивала время для чаепития в разгар дня? Это скорее походило на бредовое сновидение, чем на объективную реальность.
Сама же Полина по-прежнему не определилась в своем отношении к Мирошу, к тому, что как ни крути, а он есть в ее жизни. Теперь еще и с гитарой, с которой стал таскаться по электричкам вскорости после чаепития. Полина не знала, куда ей деться от этого скомороха. И каждый раз при виде его она сообщала космосу: «Этот мальчик не со мной». Но судя по всему, космос ее не слышал.
А «мальчик», между тем, вдохновенно горланил в вагонах, выводя из себя и Полину, и окружающих:
Мне кажется, Кощей был наркоманом.
Недаром смерть его на кончике
Иглы.
И самые бесцветные углы
Ему шептали что-то о неглавном.
Мне кажется, он был порою пьян.
Влюбленный слишком в собственное
Сердце,
Был в мокрое завернут полотенце,
Сдержать пытаясь кровь из рваных ран.
А потом, широко улыбаясь, уточнял: «Экспромт!»
То, что он был мастером экспромта, Полина поняла задолго до подобных серенад и усвоила крепко. Его явление сначала с браслетом, а потом с маслом совсем не удивило, но озадачило вопросом: идти или не идти на концерт.
Ей было интересно посмотреть, с чем едят славноизвестный Z-fest, о котором она, конечно же, много слышала, да и происходящее на нем нередко доносилось до ее ушей, подгоняемое порывами ветра.
Заядлой фестивальщицей Полина не была ни по характеру, ни по образу жизни. Но возможность заглянуть вовнутрь феста взволновала. Она тщательно взвешивала все «за» и «против», в то время как главным аргументом и с той, и с другой стороны были «Мета», участвующая в концерте, и Мирош — неотъемлемая часть вечера.
Катализатором стала мать. Время неумолимо клонилось к вечеру. Татьяна Витальевна закончила селить «новеньких» и теперь сидела над квитанциями за коммуналку и пыталась выпить чаю, который обычно так легко у нее выпивался, когда недотрубадур маячил на их кухне.
— Галка сказала, Ванька самоуправством занимается и облегчает наш быт, — как бы между прочим бросила она присевшей рядом ужинать дочери.