Да будет тьма (СИ), стр. 45

— Ты совершенно неправ, мой друг. Это необычайно тонкая работа. Я даже не знал, что мой свет так виртуозно владеет плетью. Сам я так не сумел бы никогда.

— Мне нравится кастовать Бич Агни, — пояснил Горан. — А для этого заклятия плеть — лучший проводник.

Сказал и только потом заметил, как сжались челюсти Фродушки, как заходили на скулах желваки. Вот и этот возненавидел. Нарочно присел рядом, ласково погладил седую голову, накрыл ладонью тонкую руку. Спросил тихонько:

— Сильно болит?

Ольгерд ответил со слабой улыбкой:

— Сильно. Именно так, как надо.

Фродушка закончил лечение, хотел помочь Ольгерду одеться, но тот от помощи отказался. Вышли уже в полную темноту, в южную ночь, душистую и лунную. Далеко внизу чуть слышно плескалось море, лунная дорожка на воде казалась бриллиантовой россыпью. Ольгерд на минуту остановился, загляделся на море в лунном свете, глубоко вдохнул. Горан хотел было обнять его или хоть за руку взять, но не решился. Лишь подошёл на шаг ближе: а вдруг Оль споткнётся, оступится в темноте? Зажег сферу, которая тут же разрушила непрочное лунное колдовство. Ольгерд вздохнул с сожалением и от моря отвернулся. Держался он молодцом, шёл бодро, со всеми наравне и лишь во дворе таверны, когда садился в седло, тихо охнул. Горан испуганно обернулся и поразился до немоты: бледные щёки Ольгерда заливал густой румянец, заметный даже в полутьме.

Молча доехали до дома, втроём поднялись в спальню Ольгерда. Фродушка помог ему снять камзол и рубашку, на которой все же остались кровавые разводы. Ольгерд лёг на кровать, и врачеватель вновь взялся за дело. Горан глядел, как Фродушка водит по иссечённой спине губкой, пропитанной чем-то остро пахнущим, и словно стирает со спины кровавые полосы, оставляя чистую кожу, безупречно гладкую и белую. А потом его будто Белой Молнией ударило. Всё, что произошло этой ночью, всё, что он сделал, вдруг встало перед ним так ясно, такой неприкрытой, голой правдой, что Горан в первое мгновение оглох и ослеп, заледенел от боли и обиды, острой, как Лезвие Тьмы. Ольгерд использовал его, заставил его совершить немыслимое, надругаться над самым дорогим, что ещё осталось в его жизни. Он запорол до крови свою несбыточную мечту и, пожалуй что, изнасиловал. Он вдруг почувствовал себя страшно неуместным в этой спальне, куда его никто не звал, где нет у него совершенно никакого дела. Стараясь ступать бесшумно и осторожно, чтоб не расплескать рвущуюся через край обиду, направился прочь. И услышал сказанное вслед:

— Горан, останься. Пожалуйста!

Вернулся, конечно. Сел на кровать, такую широкую, что и вчетвером не тесно было бы. И непонятно: раздеться или так сидеть? Хотя бы пояс с мечом, кинжалом, плетью и метательными ножами можно снять? Смешно в спальне сидеть на кровати вооружённым до зубов…

— Спасибо тебе, мой свет. Я знаю, ты сердит на меня сейчас. Я только надеюсь, что со временем ты сможешь меня простить. Раны тела заживают быстрее. Для тех, что не видны глазу, нужно иногда особенно горькое лекарство.

Горан осторожно взял длиннопалую руку, спрятал в ладонях. Спросил:

— Ну, хоть полегчало? Отлегло от сердца хоть немного?

— О да! Вне всякого сомнения. Но теперь я чувствую, как больно тебе.

Горан против воли усмехнулся.

— Смотри, я могу войти во вкус. Сделать такие вечера привычкой.

— О, в эти игры можно играть вдвоём, мой свет, — тихо засмеялся Ольгерд. — Поверь, мне есть чем тебя удивить.

Фродерик закончил работу, собрал окровавленные тряпки, мрачно взглянув на Горана, проронил:

— Настоятельно рекомендую вам хотя бы два дня покоя, лорд. Вы истощены, вам необходим отдых.

— Спасибо тебе, Фродерик, — тепло сказал Ольгерд. — В такие ночи рождается настоящая дружба.

— Спасибо, Фродушка, — добавил и Горан, постаравшись проигнорировать тёмные взгляды врачевателя. — Силой поделиться с тобой?

— Обойдусь! — резко бросил мальчишка и лишь с опозданием добавил: — Лорд…

Они остались одни. Небо за окном было ещё чёрным, но над морем на горизонте уже просвечивала розовая полоска близкого восхода. Горан решился, сбросил оружие, сапоги, одежду, нырнул под тонкое шёлковое одеяло. Сразу же прижал ладонь Ольгерда к груди. Предупредил:

— Не отпущу, пока не насытишься и не уснёшь.

— Я усну раньше, — ответил его тёмный и вправду сонно. — Но ты не уходи.

— Не уйду, — пообещал Горан. — Я и сам спать хочу. Отвык я от честной работы, вот и устал.

— Нет, ты не понял, — пробормотал Ольгерд едва слышно, видимо, в полусне. — Не уходи вообще. Никогда…

========== Глава 21 ==========

Снилось Горану странное. Будто летел он над морем и землёй в первых ласковых лучах восходящего солнца, бесплотный и бесконечно счастливый. Впрочем, кое-что от плоти осталось. Не тяжёлые кости, не тугие мускулы и не сердце, которое вечно толкает солёную кровь, а обнажённые нервы, что стали вдруг струнами лютни, дрожащими от лёгкого дуновения ветерка, от крыльев бабочки и легкого поцелуя. А поцелуй был, это точно. Лёгкий и чуть заметный, тёплый, сладкий, обволакивающий. Глубокий, осторожный, смелый, горячий. Жёсткий, почти болезненный, требовательный и властный. Горан застонал, просыпаясь. Он увидел белый шёлковый полог кровати, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, белую макушку где-то внизу. Но он всё ещё парил в воздухе, будто на широких крыльях, на волнах сводящего с ума наслаждения.

— Оль, — прохрипел он и коснулся седых волос.

А когда его тёмный поднял на него глаза, Горан заскулил, замычал от того, как тонкие губы Ольгерда обхватывали его плоть, от того, что именно он, его невозможная мечта, делал с ним такое, вздыхая и постанывая, закрывая от удовольствия глаза, принимая его глубоко, в самое горло. А когда тихий стон завибрировал где-то в глубине, отзываясь сладкой судорогой на самом острие его желания, он вплёл пальцы в густые пряди, потянул на себя и с криком вскинул бёдра, содрогаясь в блаженной муке.

Медленно, будто капли мёда, текли мгновения. Ольгерд выскользнул из-под его руки и двинулся прочь, но Горан не пустил, поймал, успел. Уложил на спину, подгрёб под себя, прижался губами к тёплому и влажному рту, хмелея от податливой нежности, от вкуса семени, от тонких пальцев на затылке. Оторвался, заглянул в чуть пьяные, шальные глаза. Проговорил:

— Ты безумен, тёмный. Как ты мог такое…

Лёгкий палец замкнул уста, прочертил контур его лица от виска до подбородка.

— Это только начало, моя радость. Нет ничего, что я не сделал бы для твоего удовольствия. Ты понял меня? Ничего. Но сейчас я так хочу в купальню. А ты спал, будто упокоенный.

— Отчего же без меня не пошёл? — улыбнулся Горан.

— Зачем? — удивился Ольгерд.

В купальню пошли вместе. Вместе плескались под ледяным водопадом, на горячем камне взбивали душистую пену. Вместе опустились в приятно прохладный бассейн с пузырящейся душистой водой. Горан взял в ладони любимое лицо, коснулся губами чистого лба, мягких век с пушистыми ресницами, жёстких и сильных губ. С каждым поцелуем что-то ломалось в нём, падали какие-то давно забытые щиты, сходила с души старая накипь, позор плена, горечь утраты, и жалость к себе, и неуверенность, и обида. Он оставался настоящим, ранимым, и чистым, и до самой последней жилки преданным последней своей мечте.

А мечта вдруг перекинула длинную ногу и села ему на бёдра, взяла верх, подчинила, опалила жарким поцелуем. Горан снова почувствовал желание и эхом к нему, звенящей нотой — желание Ольгерда. Но едва потянулся, чтобы приласкать себя, его руку отбросили, и тихий голос прошептал у виска:

— Позволь, я всё сделаю сам…

— Тебе же вроде покой нужен, — попытался заспорить.

И получил ответ:

— Мне нужно совершенно другое!

Ольгерд придерживал его член рукой, насаживался медленно, с каждым движением принимая глубже, наконец, забросил руки ему на плечи и опустился до конца, не слишком глубоко, но так безмерно сладко, и лицо его было при этом такое, что Горан глаз оторвать не мог. То ли боль, то ли страсть, то ли исступление, какое бывает в бою, а может, и всё это вместе отразилось на прекрасном лице светом волшебным и волнующим. Горан сильно сжал в ладонях крепкие ягодицы, потянул на себя, чувствуя, как упругие мышцы сжимаются вокруг его плоти, и Ольгерд задвигался мучительно медленно, едва заметно покачиваясь, не разрывая поцелуя, такого же медленного и глубокого. Но вскоре дыхание его сбилось, прошла по телу мелкая дрожь, со стоном он откинулся назад, запрокинув голову, и движения его стали резкими и быстрыми, будто пытался он догнать что-то ускользающее, без чего нечем дышать и незачем… И догнал, выгнулся дугой, вскрикнул тонко и сладко, задрожал в руках Горана, и тот с рычанием прижался губами к тонкой, беззащитно изогнутой шее и выплеснулся в жаркую глубину.