Да будет тьма (СИ), стр. 25

Наконец, Фродерик отшатнулся, шумно перевёл дыхание, поднял неизвестно откуда появившиеся руки, перепачканные кровью.

— Я сделал самое главное, — проговорил он невнятно, — остались более простые вещи, но их, к сожалению, много. Высокий теперь будет спать до вечера. Лучше его не тревожить. И мне бы неплохо…

— Конечно, Фродушка. На печке тебе постелим, — тоже тихо отозвался Горан, а Оньша протянул врачевателю дымящуюся кружку, пахнущую травами и мёдом.

Проснувшегося Ольгерда била крупная дрожь, кровавая пена пузырилась на губах.

— Тёмная сука, — схватил Горан за грудки испуганного Фродерика. — Да я за такое врачевание твои кишки на кулак намотаю, вражина окаянная…

— Горан, — прохрипел больной, пытаясь приподняться. — Оставь его, он все правильно…

Договорить не успел, темная кровь хлынула из горла. Горан всполошился, кинулся за водой, на полдороге передумал, грохнулся на колени перед лавкой, прижал руку Ольгерда к груди, зашептал: «Бери, друже, бери! Ну давай, ты же можешь!» Пришёл в себя и врачеватель, забубнил за спиной:

— Это хорошо, лорд, я так и хотел. У лорда Ольгерда было внутреннее кровотечение, много крови скопилось в полостях тела…

— Если ты его уморишь, знаешь, что у тебя скопится в полостях тела? — начал Горан, но был остановлен прерывистым вздохом:

— Перестань меня смешить… Право, мне даже дышать больно…

— Лорд Ольгерд, вы не могли бы встать и пройтись? Было бы желательно…

— Пройтись? — не поверил своим ушам Горан. — Да ты его, считай, до смерти залечил, а теперь ещё пройтись? Сплясать тебе не надо?

— Лорд Горан, — вдруг вспылил юный врачеватель, — я своих услуг не навязывал! Но раз уж вы попросили меня помочь вашему другу, извольте доверять моим умениям!

Тут бы темную бестолочь и вышибить за дверь хорошим пинком, но легла на плечо костлявая рука, и тихий голос прошелестел:

— Позволь ему, Горан. Он моя единственная надежда.

Так и повелось. Горан злился, обещал Фродушке кары Бездны, говорил нехорошее про его умения и выдвигал версии его происхождения. Но Оньша подкладывал темной бестолочи лучшие куски, Ольгерд оказывал слепое доверие, врачеватель огрызался, как угрюмый подросток, но дело делал. Велел Ольгерду ходить, пить пахучие зелья, дышать сизым дымом, провонявшим всю горницу не хуже старых портянок. Читал над спящим напевные заклинания, от которых за версту разило шарлатанством, водил над ним ладонями, от чего кожа Ольгерда занималась тёплым неярким свечением. Горан велел себе не надеяться, не загораться невозможными мечтами, от которых будет потом слишком больно. Когда придётся развеивать прах его темного, это будет слишком больно. Но шло время, за окнами мела метель, светило солнце, и хлюпала носом оттепель, дни сменяли ночи. Оньша отнёс к скупщику перстень с изумрудом, короткий меч в нарядных ножнах и амулет-оберег и выручил за них серебра. Пришлось парню покрутиться, чтобы никто случайно не заметил, что еды им надо вдвое против прежнего. В день Луны отправлялся на Соленый остров, куда местные рыболовы свозили улов, покупал там трески, а также чего случится подешевле: мидий, устриц, кальмаров. В день Огня направлялся в Хлебную слободу, брал там караваи, что остались с дня Света, не брезговал и ондовичскими пресными лепешками. В день Согласия наведывался на Старый рынок, это как обычно, как все последние годы. Оттуда приносил когда курицу, когда шмат сала, когда и особую добычу — сырую говяжью печень. Это лакомство предназначалось только Ольгерду. Бесов аристократ воротил нос, строил рожи, от которых хотелось и смеяться, и плакать, но под уговоры врачевателя, под речи о малокровии, слабости и замедленной регенерации рано или поздно смирялся. Горан брал небольшие, сочащиеся кровью темные куски и подносил к бледным губам своего тёмного. Тот брал их с видимой неохотой, медлил, касаясь губами пальцев, и Горан лишь с опозданием ставил щиты, чтобы скрыть глупое и стыдное волнение, вызванное этими совершенно невинными прикосновениями, а также абсурдную радость того, что его собственные касания не заставляют больше Ольгерда содрогаться от ужаса.

— Это невозможно, — на пергаментном лбу страдальца собиралась горестная складка. — Цивилизованный человек не в состоянии питаться этим. Мой организм отвергает пищу диких животных…

И выглядел так, будто и вправду отвергнет, и хорошо, если на пол.

— Отчего же… — Горан с видимым удовольствием облизывал окровавленные пальцы. — Звери знают толк в добыче. Когда волчья стая задирает оленя, первым подходит вожак и берет как раз печень и сердце…

Ольгерд наблюдал за ним с жадным вниманием, при этом ничего не отвергая. И то хорошо.

========== Глава 12 ==========

В этом маленьком склепе, притаившемся среди сугробов, нашли они странное, ни на что не похожее счастье. Невеликое и тесное, заключённое в четырёх стенах, скупо складывающее в копилку скромные богатства: жирное жаркое из кролика, разделённое на четверых, первое заклятие очищения, сотворенное Высоким темным (Оньша потом тайком вынес горшки во двор и перемыл их в тёплой воде), баллада о Свете и Тьме, на два голоса спетая Фродушкой и Оньшей.

Не все было так гладко, случались и страхи, и внезапные обмороки, и приступы боли, и волнения другого рода. Свист ветра за окном, треск поленьев в печи, случайно оброненное слово могли вызвать у Ольгерда приступ паники, когда он сжимался в дрожащий комок, прикрывая голову руками. Нередко мучили его ночные кошмары, и несчастный захлебывался криком и корчился в судорогах. Не было сил слышать его жалобные мольбы, не было сил глядеть, как надменный аристократ превращается в забитое животное, оставалось только одно — быть рядом. Снова и снова обнимал Горан костлявые плечи, слушал сбивчивое, задыхающееся: «Лорд, умоляю, не надо, пожалуйста, пожалуйста!..» И отвечал своим собственным заклятием: «Всё, всё, всё… Всё хорошо, я здесь, я рядом, я никому тебя не отдам, слышишь? Всё хорошо». И это отлично, что успел он в своё время стать Высоким. Откуда мастеру-магу взять столько Убеждения?

Он твердил это «все хорошо», уговаривая и себя, пытаясь задушить сомнения — странные и даже недостойные.

Ольгерд понемногу поправлялся, и в облике его все яснее проступали черты былой надменной красоты, и изысканной холодности, и утонченности, недоступной ни людям, ни магам. Горан и радовался этому, и печалился. Казалось ему, что стоит темному встать на ноги, их трогательной и хрупкой близости придёт конец. Снова зазмеится на знакомых устах глумливая усмешка, снова чужая холодная надменность заставит уйти в оборону, поднять щиты и наглухо задраить забрало, чтоб даже самой малой щелки не осталось… А тут ещё Фродерик все время рядом, и Ольгерду — самый главный человек, и касается его так, как Горан не осмелился бы никогда.

Однажды Горан с Оньшей вышли промять коней, а вернувшись, такую застали картину: Ольгерд лежал на скамье, а Фродерик, оседлав его бёдра, сминал ладонями его плечи, будто белое тесто. Горан, не думая, одним пинком скинул врачевателя со скамьи и накрыл голую спину своего темного колючим пледом, жесткой шкурой, своими ладонями. А Ольгерд молча дотянулся до его руки, и подсунул её себе под щеку, и не отпускал долго, пока не заснул. Перед Фродушкой пришлось потом извиняться, а Ольгерд, глядя на Горана снизу вверх, попросил тогда:

— Мой свет, не поднимай против меня щитов. Мне важно знать, что тебе не все равно. Мне нужна твоя забота, и тревога, и гнев твой, и ревность.

Незадолго до того Фродерик удалил Ольгерду сломанные зубы, а новые ещё не нарастил, и оттого сказал Высокий темный «мой шфет», и не было на свете ничего милее и трогательнее. С тех пор Горан забыл о щитах и, как ни странно, немного успокоился. Каждый вечер он садился на пол у скамьи и прислонялся плечом к костлявому колену Ольгерда, а длинные пальцы, ещё узловатые и сухие, перебирали его волосы, легонько гладили скальп, осторожно касались виска. И оставалось только тепло раскалённой печи, тихий звук близкого дыхания, вздохи ветра за окном. Не было ничего естественнее, чем касаться Ольгерда и чувствовать его легкие прикосновения, ласковые и совершенно невинные. И слушать его рассказы.