Burning for your touch (ЛП), стр. 98

Эскиль

Помочь чем?

Я не знаю

Адриан сказал, что у вас с Исаком своя «история»

Ты мог бы прийти к нам, если хочешь?

Заставить его выйти из комнаты?

Он даже на сообщения мои не отвечает

Именно поэтому я и думаю, что физическое столкновение

в ограниченном пространстве сотворит чудо

Это как горячая порнушка за минусом анального секса, разумеется

…

Я не хочу его расстраивать

Ты и не расстроишь

Я не знаю, чем я смогу ему помочь

Он ясно дал понять,

что хочет, чтобы я оставил его в покое

Он не спит

Он не ест

Он плачет по ночам

Он разбивает моё гейское сердце

Я не знаю, что с ним случилось раньше, но ему нужен кто-то

И мне кажется, что ты можешь быть этим кем-то?

Я не видел, чтобы он когда-либо проявлял столько чувств,

как когда прервал ваш разговор на днях

После сообщений Эскиля Эвен с трудом сдерживает слёзы. Тот факт, что даже посторонний человек видит, как Исаку больно, хотя раньше он с такой лёгкостью мог это скрывать, разбивает Эвену сердце. Образ Исака, плачущего в своей комнате посреди ночи, впечатывается в его сознание, и он не может перестать об этом думать.

Что мне сделать, чтобы помочь излечить твоё сердце?

.

— Льёт как из ведра, — замечает Адриан, как всегда держа сигарету во рту. Он заскочил в гости, и у Эвена не хватило духа выгнать его.

Друзья. Мы просто друзья.

— Дождя давно не было, — говорит Эвен, чувствуя, что должен внести свою лепту в этот разговор ни о чём. Адриан принёс травку. Это меньшее, что Эвен может сделать.

— Херово будет пытаться закурить на обратном пути.

— Ага, херово.

Эвен вдруг резко садится.

Дождь.

Конечно. Ты не можешь прикурить сигарету под дождём. Ты не можешь развести огонь под дождём.

Эвен бормочет какое-то извинение и бросается на улицу.

Там настоящий ливень.

Эвен уже много дней пытался придумать способ встретиться с Исаком. Он не помнит, чтобы когда-нибудь был настолько решительно настроен сделать что-либо.

Небо разламывается на белые осколки, и плачет, и плачет, и плачет, и Эвен чувствует, как и его грудь разламывается тоже.

Дождь. Он никак не сможет обжечь меня, если мы промокнем.

.

Исак бежит к нему. Исак всегда бежит в подобные моменты, и Эвен думает почему, почему, почему. Если Исаку на него плевать, то почему он каждый божий раз бежит к нему? Почему его тело несётся к нему так быстро, как только может, к нему, к Эвену, если Исак не хочет иметь с ним ничего общего.

У Исака босые ноги. На нём лишь футболка. Он выглядит очаровательно. И Эвену больно оттого, как он скучает по нему, скучает по их связи, по их прикосновениям. У него такое ощущение, словно он лишился одного органа чувств.

Эвен хватает Исака за руку, переплетает их пальцы вместе. Он помнит, что Исак говорил, что хочет держаться за руки, когда они болтали по телефону, что это его единственное заветное желание. Он помнит, как серьёзно звучал Исак, когда сказал, что не может вынести даже мысли о том, что не сможет прикоснуться к нему снова. Эвен помнит.

Исак дрожит, но Эвен не уверен, что это от холода. У него нахмурены брови, ноги босы, а грудь вздымается. Он отталкивает Эвена словами, но его тело продолжает тянуться к нему, как металл к магниту.

И дождь льёт так сильно, что Эвен с трудом может думать.

— Я делаю тебе больно? Эвен, скажи мне правду!

Слова звучат как самый важный вопрос на свете, словно всё остальное может подождать, пока Эвен не ответит на него, словно Исак не поддастся, не сделает то, что собирается, пока не получит ответ. Эвен чувствует значимость этого вопроса, но не понимает её.

— Нет. Дождь идёт. Огонь не горит под водой.

От шока внезапного объятия Эвен чуть не теряет равновесие, потому что Исак бросается к нему с такой силой, что практически вышибает весь воздух из лёгких.

Это крепкое объятие. Такое крепкое. Объятие души, которой не позволено обнимать.

И Эвен не понимает. Этой иррациональной нежности, которую испытывает к этому сложному парню, постоянно разрывающему его сердце, постоянно заставляющему кровь кипеть, а кожу — покрываться мурашками. Эвен не понимает этого. Но он обнимает его в ответ.

Исак дрожит в его руках, и он стал заметно выше. Он практически ростом с Эвена, но у него тоньше талия, он кажется слабым и хрупким, словно развалится на куски, если Эвен обнимет его крепче. И на мгновение кажется, будто между ними снова возникла их связь. Всего на мгновение.

Потому что Исак льнёт к нему. Цепляется за него так же сильно, как и во все разы, когда заявлял, что не может этому противиться из-за их связи. Потому что его тело не может не хотеть этой близости.

Это крепкое объятие, и в то же время очень мягкое. Исак прячет лицо в изгибе шеи Эвена, скользит пальцами вверх-вниз по его спине, словно хочет убедиться, что он действительно здесь с ним.

— Почему ты позволил мне обжечь тебя, Эвен? Почему?

Опять этот вопрос. Эвен чувствует, как что-то дрожит внутри него, потому что, судя по тому, что Исак продолжает спрашивать об этом, ответ для него крайне важен. Эвен вдруг задумывается, не решил ли Исак, что постоянно обжигал его. Эвен думает.

Разве ты не помнишь?

— Потому что ты сказал, что умрёшь, если больше не сможешь прикасаться ко мне.

Исак замирает в его руках. Словно обдумывает его слова. И это правда, что он сказал это в полудрёме по телефону. Возможно, он не помнит.

— Я не мог этого выносить. Я не чувствовал тебя, и они не хотели меня пускать к тебе, и ты звучал таким разбитым по телефону, словно тебе очень больно. Я не хотел, чтобы ты думал, что обжёг меня тогда. Я не мог вынести мысли, что расстрою тебя ещё больше. Я не подумал. Мне очень жаль. Я как всегда сделал всё только хуже.

Дождь настолько сильный, что Эвену приходится кричать. Он выкрикивает каждое предложение, пока не начинает чувствовать, как саднит горло. И Исак слушает с широко распахнутыми глазами, и намокшие кудряшки прилипли ко лбу, и Эвен не может прочитать выражение на его лице.

Всё происходящее становится вдруг более серьёзным, тяжёлым, значительным. Асфальт под ногами вдруг кажется более твёрдым, и Эвен думает, каково сейчас Исаку стоять здесь босиком и в такой лёгкой одежде.

Он пытается представить, что сейчас сделает Исак, вырвется ли его затуманенное сознание из этого ступора теперь, когда они наконец обнялись, теперь, когда он получил немного человеческого общения и доказал одну из своих давнишних теорий. Он думает, оттолкнёт ли его Исак, отправится ли искать утешения в других объятьях теперь, когда точно знает, что не обжигает людей под дождём. Он думает, побежит ли Исак после этого к Юнасу — к своей первой любви, к своей единственной любви — в поисках утешения.

Сердце Эвена сжимается от этих мыслей, и он понимает, что не может этого вынести. Больше не быть объектом безраздельного внимания Исака, больше не быть исключением, его исключением. Он не может этого вынести.

Я теперь тебе не нужен? Я тебе теперь правда совсем не нужен?

Исак расцепляет руки, которыми обнимал его за шею, и потеря физического контакта обжигает Эвена.

И он ждёт, ждёт философской тирады, ждёт, что его сейчас отвергнут.

Но Исак не отталкивает его. Он не произносит ни слова. Он обхватывает Эвена за талию и притягивает его ближе, гораздо ближе, так, что они впечатываются друг в друга — грудь к груди, живот к животу. Он чувствует, как бьётся сердце Исака. Он чувствует его всего.

Эвен задыхается, когда Исак кладёт голову ему на плечо, поворачивает немного в сторону, чтобы устроиться у него на груди, изо всех сил сжимая его в объятьях, словно стараясь зарыться в него лицом.

— Исак… — выдыхает Эвен, потому что знает, что у него пылают щёки несмотря на дождь, потому что этот жест слишком нежный, слишком интимный, слишком приятный.