Сапфир и золото (СИ), стр. 172

— Что с ним? — воскликнул менестрель, увидев, что дракон крепко прижимает к себе Лучесвета.

Огден забормотал, сбиваясь то на драконий язык, то на человеческий:

— Сказал: «Помру». А сам взял и помер! Арргх, и помер!

Эмбервингу и Голденхарту совместными усилиями удалось отобрать бесчувственного юношу у дракона. Они унесли его в одну из комнат, уложили на постель. Огден шёл за ними по пятам, скорбно стеная.

— Да жив он, просто без сознания, — уверенно объявил Эмбервинг, пощупав юноше руку. — Успокойся, Огден. Ты мне башню развались, если будешь так метаться из стороны в сторону.

— Жив? — Белые глаза дракона внимательно уставились на белое, без кровинки лицо юноши.

— У него жар, — сообщил Голденхарт, положив ладонь сыну на лоб, — прямо-таки полыхает! Эмбер, нужно холодной воды и…

Нидхёгг уже грохотал сапогами по лестнице, башня закачалась.

— Сварю лечебный отвар, — сказал Дракон.

Пока он заваривал травы, Нидхёгг приволок в башню здоровенную бадью, из которых поили лошадей, доверху наполненную колодезной водой.

— Вот! — сказал он, бухнув бадью возле кровати, вода плеснула на пол. — Если надо, ещё могу принести.

— Этого хватит, — уверил его менестрель, подобрав ноги.

О том, как лечить людей, Огден, разумеется, ничегошеньки не знал, поэтому внимательно следил за Голденхартом, чтобы ничего не пропустить. Тот взял платок, смочил его в воде и положил на лоб сыну. Эмбервинг между тем вернулся с травяным отваром. Нидхёгг тут же сунул нос в кружку, понюхал и чихнул: горький запах трав ему по вкусу не пришёлся.

— А может, лучше ядом? — предложил он.

— Нет! — поспешно сказали разом Дракон и менестрель.

Нидхёгг страшно оскорбился, но смолчал.

— Летнюю простуду лучше лечить травами, — назидательно сказал Эмбервинг.

— Не думаю, что это простуда, — возразил Голденхарт, меняя компресс.

— А что тогда? — удивился Дракон.

— Горячка на нервной почве. Слишком большое потрясение, — покачал головой юноша и, видя, что драконы растерялись, объяснил: — Смерть старого трактирщика.

— Ну и что с того, что он помер? — не понял Нидхёгг. — При чём тут Лучесвет?

— При том, что он его дед, — начал было Эмбервинг.

— Нет, это-то как раз здесь не при чём, — возразил Голденхарт. — Тут другое.

Драконы уставились на него с одинаковым недоумением.

— Лучесвет… повзрослел. Детство заканчивается, когда осознаёшь собственную смертность. Для Лучесвета оно закончилось именно в тот день. Не знаю насчёт драконов, но с людьми такое случается. Со всеми людьми.

— И с тобой? — подозрительно спросил Огден.

— И со мной, — подтвердил менестрель.

— И как же ты с этим справился? — ещё подозрительнее спросил Нидхёгг.

Менестрель ответил с бледной улыбкой:

— Никак. Я умер.

Огден решил, что над ним издеваются, и угрожающе фыркнул, но тут заметил, как побледнел Дракон, и понял, что Голденхарт говорил серьёзно. Он нахмурил густые брови и переспросил:

— Умер? Как это?

Голденхарт предпочёл не вдаваться в подробности. Важнее сейчас было втолковать дракону, что происходит с его приятелем.

— Огден, Лучесвет умрёт однажды, потому что люди смертны, — сказал он.

— Сам знаю, — дёрнулся Нидхёгг.

— Не знаешь. Это произойдёт быстрее, чем ты думаешь. Человеческая жизнь для дракона — что взмах крыла: взмахнул — и прошла. Лучесвет умрёт.

Нидхёгг уставился на него стеклянным взглядом, ничего не выражающим, но зрачки его чуть расширились, пока он слушал.

— Не умрёт, — после молчания сказал Огден. — Я ему не позволю.

— Боюсь, от тебя это не зависит, — покачал головой Эмбервинг, захваченный собственными воспоминаниями.

Нидхёгг метнул на него яростный взгляд и вышел, едва не снеся плечом дверь.

— Нидхёггу тоже ещё предстоит повзрослеть, — заметил менестрель.

— Думаешь, справятся? — неуверенно спросил Дракон.

Голденхарт улыбнулся:

— Справятся.

Жар не спадал едва ли не три недели. Эмбер и Голденхарт по очереди дежурили у постели Лучесвета, но вовсе не из-за горячки, а чтобы Нидхёгг тайком не напоил-таки приятеля ядом, полагая его панацеей от всего на свете. Разговоров ни с менестрелем, ни с Драконом Огден не заводил, будто чурался их после того, что услышал от Голденхарта, а вот с Лучесветом, когда тот пришёл в себя — это было к концу второй недели, — заговорил. Голденхарт невольно подслушал, потому что как раз принёс сыну травяной отвар, а Нидхёгг опередил.

— Ты это… не бойся, — сказал Нидхёгг, кладя ручищу юноше на голову. — Я непременно что-нибудь придумаю. Чтобы тебе не помирать. Вот увидишь! Мы, драконы, такие: если что решили, так непременно придумаем!

Лучесвет криво улыбнулся. В том, что Огден что-нибудь да придумает, он нисколько не сомневался, а вот в том, что дождётся, — да. Время для драконов и для людей текло по-разному. «Я успею состариться и умереть, пока он найдёт решение», — подумалось Лучесвету, но дракон выглядел таким расстроенным и одновременно исполненным решимости, что вслух говорить о своих сомнениях юноша не стал. Он только кивнул и сказал:

— Конечно придумаешь. Только ты и сможешь.

Огден напыжился и с того дня только и делал, что думал.

Лучесвет между тем встал с постели и, кажется, несколько оправился от сокрушительного удара, который ему нанесла Смерть, а скорее, глубоко запрятал собственные страхи. Он даже с Огденом больше об этом не заговаривал. Зато напросился пожить в башне, вернее, в библиотеке и принялся читать всё подряд, как одержимый.

— Как увлечён книгами, — удивился Дракон.

— Да нет, он просто пытается отыскать в них то, чего там нет, — отозвался менестрель.

Они иногда приоткрывали дверь и наблюдали за ним, а ещё следили, чтобы он не забывал есть.

— То, чего в них нет? — переспросил Эмбервинг, удивлённо глядя на Голденхарта, и тут же понял, что искал в книгах Лучесвет.

Не было там ничего подобного, уж Дракон-то знал! Он вспомнил, как сам, словно одержимый, прочёл все книги от корки до корки, пытаясь выискать в них способ спасти менестреля и ничего не найдя. Лучесвет тоже не нашёл. На лицо его легла мрачная тень, но он тут же согнал её и отправился к бабке-сказительнице, у которой тоже было порядком книг в загашнике. Когда и это не увенчалось успехом, юноша устроил набег на библиотеку короля Алистера. Всё тщетно!

Покуда Лучесвет был у эльфов, в башню несколько раз наведывался Нидхёгг. Правда, вёл он себя странно: внутрь не заходил, о Лучесвете не спрашивал, только маячил поблизости, будто сомневаясь в чём-то, и улетал.

— А с этим-то что? — недоуменно спросил Эмбервинг.

— Как знать, — задумчиво ответил менестрель. — Наверное, в другой раз надо у него спросить. По-моему, именно этого он и ждёт.

Когда Нидхёгг снова объявился в башне, на этот раз — зашёл и телепался уже по трапезной, но вид у него при этом был не то сконфуженный, не то растерянный, не то всё разом и ещё что.

— Ты что-то спросить хотел? — не выдержал Эмбервинг.

— Может, мне с собой что-то сделать? — спросил Огден. — Не знаю, медвежью шкуру на человечью одёжу поменять, там, или ещё что?

— Зачем? — поразился Дракон.

— Чтобы Лучесвет меня не боялся.

— Не думаю, что он тебя боится, — возразил удивлённо Эмбер. — С какой стати Лучесвету тебя бояться?

Голденхарт прищурился и, заметив на скулах дракона едва видный румянец, сказал сам себе: «А, вон оно что!»

— Не хочу, чтобы он меня боялся, — упрямо повторил Нидхёгг.

— Может, тебе волосы расчесать как следует? — предложил менестрель вслух. — Возьми гребень, смочи хорошенько и расчеши. И шкуру тоже причесать можно.

— Ты думаешь? — серьёзно спросил Огден и, получив утвердительный ответ, втиснулся в ванную, даже не спросив на то позволения.

— Только он всё равно будет бояться, — негромко сказал Голденхарт, чуть улыбнувшись. — Он ведь человек.