Сапфир и золото (СИ), стр. 131

— А ты из людей? Что-то я никак к тебе принюхаться не могу.

С чародейками он прежде не встречался, о колдовстве не знал практически ничего, поэтому никак не мог определить, что она из себя представляет. Женщина фыркнула вторично и указала пальцем в сторону:

— Туда. Выйдешь из леса, лети в том же направлении, прямиком в Серую Башню и попадёшь. Если выживешь, то возвращайся: интересно будет узнать, как это тебе удалось.

Деревья будто расступились, пропуская его. Огден сделал пару недоверчивых шагов, потом обернулся. Чародейка исчезла.

Нидхёгг обернулся драконом и полетел на восток, размышляя над странной ремаркой, которую обронила женщина напоследок. «Если выживешь…» Неужто люди, живущие там. Настолько сильны? Верно, золотого дракона они ведь убили… Огден самодовольно плюнул ядом вниз, поглядел, как на поле образовалось выжженное мёртвое пятно. Пусть только попробуют к нему сунуться! Он с ними разделается быстрее, чем медведь чихнуть успеет!

Когда он пересёк границу Серой Башни, то всем телом ощутил пронзивший его импульс — раскинутые драконьи чары. Да, сказка не врала: здесь когда-то жил дракон. Огден принюхался, хорошенько принюхался, втянув в ноздри порядочно облаков вместе с воздухом. Драконье чутьё подсказало, что нужно спускаться: где-то внизу, останки золотого дракона где-то внизу, он чувствовал! Прежде чем свершить отмщение, Нидхёгг решил взглянуть на них, почтить память павшего дракона и, быть может, насыпать над ними курган.

Огден приземлился на бескрайнем лугу, превратился в человека — сподручнее будет собирать кости дракона и складывать их в кучу — и широкими шагами пошёл туда, куда вело его чутьё. Прямиком к менестрелю, который бродил по лугу, облачённый в плащ из золотой чешуи, поскольку Эмбер ещё с утра улетел в горы, и собирал травы для чая, и которого Нидхёгг принял за останки золотого дракона.

Голденхарт был слишком занят сбором трав, чтобы заметить приближающегося дракона, так что увидел он его уже в человеческом обличье, когда Огден преградил ему путь. Юноша задрал голову, изумлённо глядя на высоченного мужчину в меховой одежде. Выглядело внушительно, но менестрель первым делом подумал то же, что и чародейка: «В мехах в такую жару?»

Огден, увидев, во что одет юноша, рассвирепел ещё больше. Он решил, что это плащ из шкуры дракона, как и было написано в сказке, а значит, этот жалкий человечишка и есть тот, кто убил золотого дракона! Вены на его лице и шее взбухли, как у разъярённого быка, белки глаз покраснели.

— Готовься к смерти, — прорычал он, обращаясь в дракона и вставая на задние лапы, чтобы передними затоптать врага, — убийца драконов! Я отомщу за его смерть! И сдеру с тебя шкуру, так же, как ты содрал её с убитого тобой дракона!

Голденхарт изумился ещё больше, отчасти, что видел перед собой столь внушительное существо, отчасти, что его обвинили в том, чего он, естественно, не делал. Но раздумывать или возражать было некогда: страшные когтистые лапы уже были готовы обрушиться ему на голову. Он мог бы метнуться в сторону или упасть и покатиться по траве, но не успел. Сзади пронеслось золотое сияние — стремительное, раскалённое, неистовое — и сшибло чёрного дракона навзничь. Огден грохнулся на землю, не успев отреагировать на удар. Голденхарт испуганно вскрикнул: в такой ярости Эмбера он ещё не видел. Золотой дракон был в два раза меньше нидхёгга, но неистовство, с которым он на него накинулся, компенсировало разницу в размерах: он рвал чёрного дракона зубами и когтями, бил крыльями и хвостом. Рык его раскатился по Серой Башне от края до края, менестрель невольно зажал уши. Огден был ошеломлён настолько, что даже не сопротивлялся в первые минуты. Золотой дракон! Настоящий золотой дракон! Тот же самый или другой? Он опомнился, когда клыки янтарного дракона впились ему в яремную вену. Он поспешно отпихнул дракона лапой, превратился в человека и воскликнул:

— Стой! Это всего лишь недоразумение!

Голденхарт вцепился в Эмбервинга куда достал:

— Эмбер, Эмбер! Довольно!

Эмбервинг был ослеплён яростью и едва воспринимал хоть что-то. Неслыханно! Он дёрнул переднюю лапу вверх, чтобы полоснуть по распластанному на земле мужчине, но менестрель повис на его лапе, обхватывая её руками.

— Эмбер, да что с тобой! — испуганно восклицал он. — Эмбер!

Эмбервинг опомнился, осторожно поставил лапу на траву, но в человека обращаться покуда не стал. Его янтарные глаза, рассечённые напополам тёмными стрелками зрачков, уставились на Огдена. Взгляд у него, как показалось Нидхёггу, был таким же пустым, как и в их первую встречу, и он решил, что золотой дракон до сих пор ничего не осознаёт, а этот человечишка, который столь бесцеремонно гладит дракона по холке, будто собаку какую или лошадь, им владеет. Он слышал, есть такие штукари, что могут подчинить себе волю даже диких зверей, не говоря уже о драконах, сознание которых так и не пробудилось. Да, его надо было первым делом убить и освободить золотого дракона от унизительного рабства! Он шевельнулся, но тут же замер, потому что лапа дракона приподнялась снова и грохнулась в землю в паре дюймов от его головы, как бы намекая, что одно неверное движение — и ему конец.

— Это недоразумение, — повторил Огден, облизнув губы.

— Недоразумение? — к его изумлению, переспросил золотой дракон и обратился человеком.

У Нидхёгга не осталось сомнений: это был тот самый, первый золотой дракон, рождение которого он видел.

— Недоразумение… — с непередаваемой интонацией повторил Эмбервинг. — Заявился в мои земли без спросу, посягнул на мою территорию и на мою собственность и говорит, что это «не-до-ра-зу-ме-ни-е»?

— Эмбер, — с тревогой окликнул Голденхарт, заметив, что по скулам Дракона поползла чешуя.

— Я думал, что тебя убили, — поспешно сказал Огден. — Решил отомстить за твою смерть. Как же рад я, что ты жив!

— Почему ты говоришь со мной так, будто мы знакомы? — раздражённо оборвал его Эмбервинг.

— Так ты не помнишь меня? — изумлённо воскликнул Нидхёгг. — Я ведь был при твоём рождении, ты должен меня помнить. Меня и тех, первых, драконов, которые пытались тебя обуздать.

— При моём… рождении? — медленно повторил Эмбервинг, и они с менестрелем переглянулись.

Огден воспользовался заминкой, чтобы встать на ноги.

— Ты видел, как родился Эмбервинг? — поразился Голденхарт.

Чёрный дракон взглянул на него, как на букашку:

— Молчать, жалкий смертный! Я не с тобой разговариваю.

Менестреля это покоробило, тем более что Нидхёгг перешёл на драконье наречие, которое, впрочем, Голденхарт понимал, но не подал виду. Эмбервинг совершенно точно нахмурился:

— Манерам ты, я вижу, не обучен, кто бы ты ни был. Придержи язык, если не хочешь остаться без него.

Сказал он это тоже на драконьем языке. Огден свёл мохнатые брови к переносице, оценивая ситуацию. Золотой дракон был силён, сильнее него, он бы с ним не справился даже в человеческом обличье — это Нидхёгг почувствовал ясно. Драконы хорошо такие вещи чувствуют. Но этот золотой дракон отчего-то принял сторону людей. Его сразили, победили и подчинили?

— Значит, — продолжал Эмбервинг, — ты утверждаешь, что видел моё рождение? И от кого же я появился на свет и каким образом?

Спросив это, они с менестрелем опять переглянулись. Возможно, сейчас они получили бы ответ на мучащий их вот уже порядочно вопрос: откуда берутся драконы? Огдену это переглядывание не понравилось. Они явно что-то замышляли, этот человечишка и золотой дракон!

— Ты родился из золотой жилы, — всё же ответил он и увидел на лице золотого дракона неподдельное разочарование, — и принёс с собой Драконье Безумие. Вероятно, ты ничего не помнишь, потому что Безумие владело тобой с самого начала.

— Что ещё за Драконье Безумие? — поморщился Эмбервинг недовольно. Новость о том, что он родился из расплавленного золота, его нисколько не порадовала. Это знание ничего ему не дало.

— Жажда золота… ты и об этом не знаешь? — поразился Огден и свирепо уставился на менестреля, который был ни в чём не виноват, разумеется.