Сапфир и золото (СИ), стр. 104

— Не разбился? — спросил наклонившийся над ним Эмбервинг.

— Ничего, что я без приглашения? — Хёггель принял его руку и поднялся.

— Мы с Голденхартом как раз собирались пропустить по стаканчику вина, — сообщил Дракон. — Составишь нам компанию?

Василиск кивнул, и Эмбер повёл его в башню. Ему не составило труда заметить, что Хёггель явно не в духе. Поссорился с Алистером? Но расспрашивать Дракон ничего не стал, завёл василиска в башню, усадил за стол и позвал Голденхарта.

— Эмбервинг, — сказал Хёггель, хмуро глядя в кубок, который перед ним поставили, — я посватался к принцессе Юрме.

— В самом деле? — не удивился Эмбер.

— И что? — насторожился Голденхарт. — Что она ответила?

— Она согласится, если… я совершу подвиг, — с запинкой ответил Хёггель и помрачнел. — Так и сказала. Всего-то и нужно, что совершить какой-нибудь подвиг.

— И ты не знаешь, какой именно подвиг совершить, поэтому пришёл спросить совета? — предположил Дракон.

— Да нет, — упавшим голосом сказал Хёггель, — она мне сама сказала, какой. С ведьмой, например, разделаться. Или принести голову любого чудовища, что попадётся на пути.

Он умолк, усмехнулся и снова уставился в кубок.

Голденхарт не особенно удивился, но подумал, что принцесса Юрма лукавит. Неужто она пойдёт за Хёггеля, если василиск разделается с Хельгой? «Что-то тут не так…» — убеждённо подумал он.

Эмбервинг нахмурился:

— Хёггель, было ведь ещё что-то? Говори. Я чую, что ты чего-то не договариваешь.

Хёггель вскинул голову и чётко выговорил:

— Она потребовала, чтобы я принёс ей твою голову, Эмбервинг.

Глаза Эмбера широко раскрылись. Хёггель поднялся из-за стола и сделал к нему шаг. Голденхарт, который стоял, ошеломлённый его словами, опомнился и метнулся между ними, расставляя руки, словно бы заслоняя Дракона от возможной атаки. Оба дракона уставились на него, каждый со своей стороны.

— Что это ты делаешь, Голденхарт? — удивлённо спросил Эмбервинг, осторожно беря юношу за талию и отставляя его в сторону.

— Ты ведь не подумал, что я пришёл за головой Эмбервинга? — фыркнул Хёггель.

Именно это Голденхарт и подумал.

Василиск пожал плечами:

— Я же не самоубийца. Я прекрасно знаю, что василиску с золотым драконом не справиться. Он убил бы меня прежде, чем я успел бы об этом подумать. Но дело даже не в этом. Она потребовала у меня голову дракона, понимаешь? Драконы не охотятся на драконов.

— Я бы поспорил, — нервно отозвался Голденхарт, всё ещё не теряя бдительности. — Драконы ведь часто убивали друг друга, разве нет?

— Территориальные споры, — возразил Эмбер и тоже пожал плечами. — Но никому и в голову бы не пришло пойти и снять голову другому дракону просто так. С чего принцесса вообще вздумала потребовать такое?!

Голденхарт, пожалуй, догадывался, но вслух о том говорить не стал. Хёггелю и без того приходилось несладко.

— И что же ты будешь делать? — спросил менестрель.

Хёггель взглянул на него, кажется, с недоумением:

— Ничего. Вернусь к Алистеру. Кажется, я невольно снял его чары. — И он постучал по своим губам.

— А принцесса Юрма как же?

Глаза Хёггеля стали похожи на две стекляшки.

— Кончено, — проговорил он глухо, — ноги моей больше в том королевстве не будет.

Дракон и менестрель были поражены до глубины души.

— Но ведь ты так любил её… — растерянно выговорил Голденхарт. Неужели сердца драконов столь переменчивы? Он невольно взглянул на Эмбервинга. Тот стоял и хмурился.

— Любил, — подтвердил Хёггель, поджав губы. — Я дракон. Да, я дракон, я василиск, я сам чудовище, способное на немыслимые злодейства. Чувства драконов крепки, я не уверен, что забуду её и через сто лет, но… Любить чудовище я не могу, каким бы чудовищем ни был сам. А та, что способна потребовать жизнь другого ради забавы — кто, как ни чудовище?

— Человек, — покачал головой Эмбервинг, — всего лишь человек.

========== 33. Конец Треклятого королевства. Союзники ==========

— О чём ты только думал, Голденхарт! — укорил Дракон, нависая над юношей. — А если бы Хёггель действительно собирался напасть и удар пришёлся бы по тебе?

Голденхарт, лежавший навзничь, несколько смущённо улыбнулся. Эмбервинг продолжал ему выговаривать:

— Неужто ты думаешь, что я не смог бы защититься от какого-то юнца? Ничего бы мне не сделалось, даже если бы он кинулся очертя голову. Но ты-то совсем другое дело. Ты ведь не дракон, ты человек.

Менестрелю эти слова нисколько не понравились. Он терпеть не мог, когда Дракон так говорил, а тот к этим доводам прибегал частенько. Допоздна не засиживаться, потому что людям нужно много спать. Съедать всё подчистую, потому что людям нужно каждый день есть. Не пить воду из колодца, потому что люди могут застудить горло и заболеть. Ясно-понятно, что говорил всё это Дракон исключительно из заботы о юноше, но, хоть тот и давным-давно от королевского прошлого открестился, принцы всегда остаются принцами, а упрямства в принцах, — особенно в тех, что, презрев традиции, делали, что им вздумается, — хоть отбавляй. Вот и сейчас Голденхарт смотрел на Дракона несговорчиво.

— Может, людям и следует заботиться о собственном благополучии, — промолвил менестрель, — да только не мешало бы и драконам. В тебе ведь, Эмбер, безрассудства тоже порядком. Если бы я перечислять начал…

Дракон вздохнул. Спорить с Голденхартом было бесполезно, да он и прав был отчасти. Дракон на своём веку тоже глупостей немало натворил.

— В общем, — сдался Эмбервинг, — никогда больше так не делай. Никогда не пытайся меня защитить собственным телом. Нравится тебе или нет, но ты человек, а люди хрупки.

Голденхарт страдальчески закатил глаза.

— К тому же, — с силой продолжал Дракон, — мы до сих пор не знаем, что за чары прорастают в твоём теле. Нужно быть предельно осторожными.

Он приподнял край рубахи менестреля и посмотрел на золотые узоры, вьющиеся по солнечному сплетению юноши. Завитков определённо стало больше, а на ощупь они теперь были несколько шероховаты, будто не изнутри возникли, а были нанесены на кожу как краска.

— Мне бы не хотелось запирать тебя в башне, — заключил свою проповедь Дракон, — но если ты выкинешь ещё что-нибудь в этом духе, то я непременно так и сделаю!

Голденхарт на это ничего не ответил: он уже успел заснуть. Эмбервинг вздохнул и надолго прижался губами к его виску, где вился пахнущий солнцем завиток волос.

Через несколько дней в башне снова объявился Хёггель. Выглядел он, прямо сказать, неважно: насквозь мокрый, заляпанный не то грязью, не то илом; к волосам, с которых струйками стекала мутноватая вода, налипла ряска. Глаза были совершенно черны: не лучились изумрудом, не сияли малахитом, а были как два куска угля, присыпанного тусклым пеплом. Он приплёлся в башню и стоял посреди трапезной, ничего не говоря, пока с него не натекла на каменный пол порядочная лужа.

Голденхарт уже давно прокрался ближе к очагу, а вернее, к кочерге, прислонённой к каминной решётке. Слушаться Дракона он и не думал. Даже от принцев бывает польза, если их вооружить хорошенько.

— Что произошло, Хёггель? — с хмурым удивлением спросил Эмбервинг, подходя к василиску и крепко беря его за плечо. Ему подумалось, что василиск, выполняя какой-то маневр в тренировочном полёте, не справился с собственным телом и бухнулся куда-нибудь в реку, а скорее — в озеро или в болото, если принимать во внимание ту зелёную мерзость, что налипла на его одежду. Но если так и было, то зачем ему являться в Серую Башню?

— Я из Южного королевства, — сумрачно ответил Хёггель, дёрнув плечом, чтобы сбросить руку Дракона.

Голденхарт придвинулся к кочерге ещё ближе.

— Решил всё-таки туда слетать, — продолжал Хёггель, то и дело шмыгая носом. — Хотел переубедить… сказать, что нельзя так… Нельзя ненавидеть всех волшебных существ только потому, что одно из них оказалось злым и причинило тебе вред. Это неправильно.