Гирта, стр. 329

не пьют и не дебоширят со всеми. Их дела и слезы перед Богом. Мы никогда не узнаем о них, об их терзаниях и отчаянии в одиночестве, непонимании и нежелании принимать всю эту показуху, все эти вероломство, лицемерие и мерзость. И таких людей тоже много, гораздо, намного, больше чем дурных, и хотя мы их и не видим, не замечаем, но они действительно пытаются по-настоящему изменить наш мир, помогать окружающим, исполнять добродетели, словом и делом вселять в людей надежду и веру. И у них получается, иначе бы мы все давно погибли, сгинули, как падшие античные люди, во тьме беззакония и безбожной мерзости. Ты думаешь, эти благочестивые патриархи, эти монахи, праведные и отважные христианские рыцари, что собрались в Лире, они стали такими от счастливой сытой и богатой жизни? Как отец Ингвар, как владыка Дезмонд и многие другие? Нет, они не оставались в стороне, когда были нужны не пустые книжные слова, сладкоголосые, смиренные речи и благочестивые призывы к молитве, а действия. Когда надо было не покачать головой и не погрозить пальчиком и отпустить грехи, не просто осудить гада, а срубить дурную башку с плеч. Они не возносили к Богу сытые лицемерные молитвы, когда снаружи, за наглухо запертыми дверями их домов, на улицах творился беспредел. Они не отмахивались от чужих бед, не боялись обляпаться, помогая, протягивая руку нуждающимся в их словах утешения, помощи и защите грешникам, потому что не считали себя святыми. Они не рассказывали о смирении перед людским беззаконием, не призывали склониться перед преступниками, да, они искали царствия Божьего, но прежде всего они старались изменить к лучшему наш мир. И они тоже встречали все эти лицемерие, обман, непонимание, осуждение и ложь, во много раз чаще, чем мы с тобой, а многие из них еще были подвергнуты пытке и казнены. Но они не оставили своего служения, не заперлись в пещерах, пытаясь спасти только свои души, не подставили в притворном смирении голову под неправедный меч. Потому что им было некуда бежать, не было тех, кто бы утешил их самих, кто бы защитил их дом их веру и семьи. Потому им и пришлось стать сильными. Выковать мечи, собрать свои дружины, основать города и христианские королевства, построить крепости и церкви. Ты не раз говорил и мне и другим, что пока мы живы, битва не проиграна. Вокруг много всякой дряни и, наверное, даже святым тоже бывает горько и больно от того, что они не разумеют для чего, за что, все это и каждый нуждается в добром слове и утешении, иначе даже самый сильный не выдержит, сломается и погибнет. Поверь мне, я знаю, что такое слезы отчаяния, горя и бессилия, а теперь в этих словах, в этой поддержке, нуждаешься ты. Ты был ласков со мной, хотя все убеждали тебя, что я лживая дрянь, и даже, несмотря на то, что так оно и есть, ты все равно мне поверил, и теперь я тоже не останусь в стороне.

Пока она говорила, все это время она держала обеими ладонями, крепко прижимала к себе его руку, и от ее последних, произнесенных так заботливо и так твердо слов, что-то изменилось в сердце детектива. Словно ее уверенность и надежда передались ему,  потеснив в его душе ту тоскливую безнадежную черноту, что последнее время все больше и больше заполняла его сердце.

- Я видел, как ты плакала – крепко сжал ее плечи руками Вертура, желая приободрить ее в ответ – поэтому я и поверил тебе. Да, бывают лживые слезы… Меня легко обмануть, и были те, кто так делали. Быть может я глупый наивный идеалист, на котором многие хотят проехаться, но мне так легче жить, потому что, считая что все вокруг продажные мрази и Бога нет, жить вообще незачем. И я уверен, что если человек еще способен искренне плакать, если не может сдержать слезы горя, раскаяния и одиночества, значит, он еще не погиб, и есть надежда что в нем тоже осталось что-то хорошее и честное.

Мариса кивнула, коснулась его запястья ладонью, сложила его руку со своей. Лежала молча, не двигалась, словно отдыхала, отдав все свои силы, чтобы воодушевить, вернуть к жизни ставшего для нее за эти недели таким дорогим и близким мужчину.

Словно проникнувшись ее печальной усталой тоской, вместе с ней, за окном приутих и дождь, в комнате стало чуть светлей. Детектив сел на кровати, взял со стола бутылку, протянул ее Марисе.

Та покачала головой.

- Разве это на самом деле хоть что-то изменит? – ответила она и села рядом, взяла Вертуру под локоть, прижалась к нему. Гордо, из последних сил, выпрямила спину, приняла достойный, сосредоточенный и торжественный вид. Что-то очень хорошее, смелое и величественное коснулось его сердца. Он увидел себя на просторной площади, перед собором Двенадцати Апостолов, центральным, самым большим, просто необъятных размеров, храмом Лиры и всего христианского мира. Он и Мариса стояли посреди площади, держась за руки, смотрели на купол и колоннаду, портал и входящих и выходящих из храма людей. Закатное солнце рыжело на желтых стенах и выгоревшей светлой черепице, отражалось на крестах и в окнах. Все как в его детстве, но только спустя много-много лет. Миг и видение покинуло его. Все было на месте и комната, и очаг, и сидящая рядом с ним, предназначенная ему Богом женщина. Теперь он точно знал это, как знал и то, что без тоски разлуки и страха потери не бывает любви, без горечи раненого сердца и искренности не бывает хороших стихов и книг, без слез и отчаяния не бывает веры. Он бросил взгляд на иконы на полке, склонил голову и благодарно перекрестился.

- Надо делать поклоны – сказал он отпустившей его, устало откинувшейся на подушку Марисе. Длинные темные распущенные волосы обрамляли ее спокойное и необычайно благородное лицо, в этот момент, исполненное каких-то неземных стати и величия по-настоящему любящей своего мужчину, гордящейся быть рядом с ним женщины. И сейчас Вертуру особенно поразило, насколько ее