Гирта, стр. 241
На башне собора тяжело ударил колокол. Отразился от мостовой, скал и стен домов звонким и чистым эхом. Вертура скинул с головы капюшон и перекрестился. Также поступали и другие прохожие и верховые.
До сих пор детектив ни разу не бывал в этом районе, кроме как проездом по делу, и какое-то особенное ощущение чего-то непримелькавшегося и нового, при виде этой просторной площади перед ступенями и порталом второго по величине храма Гирты, в ансамбле высоких и старых, должно быть стоящих тут еще с самого основания города домов, рождало в его сердце благоговейные и восторженные мысли. Отчего-то ему вспомнилась история, рассказанная принцессой Вероникой.
- Вот тут, на этом самом месте, Карл и Мария Булле приказали убить Многоголового Вожака, его вассалов-старейшин и всех, кто пришел с ними посмотреть на ритуал и осквернить эту церковь – глядя на высокий фасад храма, сказал сам себе детектив. Обернулся, чтобы получше оглядеться – скорее всего, тогда они шли колонной оттуда, от Восточных ворот, сворачивали на площадь вон на том углу. Их атаковали кавалерией по проспекту Булле и с моста так, что те, кто был в арьергарде шествия, не видели начала атаки и не могли организовать сопротивление. Их опрокинули одним ударом, а тех, кого не растоптали конями, хватали и кидали в костры и проруби в реке. В тот день они привели полюбоваться, поглумиться над бесчестием светлейших Герцога и Герцогини, всех своих родственников и клевретов. Насладиться зрелищем, надругаться над нашей верой, унизить нас всех… Но Господь Бог поругаем не бывает. И когда они поняли что обречены, они просили пощады на коленях, закрывали телами своих жен и детей… Но ведь их тоже просили пощады на коленях. Разве они сами когда-нибудь кого-нибудь щадили? Твари достойные презрения. Когда их было больше, они были смелыми, гордо заявляли о своих правах сильного. Когда тащили на свои кровавые алтари невинных женщин и детей, насиловали, срывали с них кресты, когда жгли церкви, убивали священнослужителей, пили их кровь, приносили в жертву их семьи, приказывали выбирать, либо отречься от Христа, либо умереть страшной мученической смертью. Тогда они даже и думать не могли, что все это случится с ними самими, считали, что раз не поразила сразу молния с неба, то можно делать любое зло, любую мерзость. Так им и надо, гореть им в аду, страдать на земле их внукам и детям. Господь вершит свое правосудие независимо от людей. Посылает болезни, немощь, увечья, гибель родных и близких - беды пострашнее быстрой внезапной смерти. Ничего не остается неоплаченным. За злодеяния отцов и дедов, рождаются, становятся калеками, умирают в страдании и болеют малые дети. За блуд матерей дочери обречены на распутство в притонах, и жизнь с мужьями-пьяницами в страхе и нищете. Слово, сказанное против Господа Бога, дело, направленное против Него, Христовой веры и церкви, искупают кровью всей семьи. Таков закон. Так устроен мир. И кто не живет по нему, тот не живет вообще, потому, что такие Ему не нужны. Ветвь, не приносящую доброго плода, срубают и бросают в огненную геенну. Воскреснут все. Только одни в вечной благодати, а другие в вечном осуждении.
Вертура стоял посреди площади, с откинутым с головы капюшоном, подняв мокрую голову к высокому арочному порталу входа в собор, разглядывал шпиль колокольни и крест. Над парадными дверьми темнела икона. Иисус Христос, пришедший в Славе, подпоясанный мечом и облаченный в огненные одежды. Под иконой горели, три лампады. Необычайно яркие, на фоне холодного серого дождливого неба, камней и белой, бесцветной известки, как будто бы взятые из иного, более настоящего, исполненного нездешней четкости и света мира. Зеленая, красная и синяя.
Вокруг темнели дома. Сложенные из осколков грубо отесанного гранита, похожие на крепостные, нависали стены. Белыми треугольниками на их фоне ярко выделялись фахверковые фасады надстроенных поверх каменной кладки, четвертых и пятых этажей. По крутым подъемам на каменный холм и в сторону Рыночной площади поднимались узкие улочки суровой и неприветливой Старой Гирты. Те самые, постройки еще позапрошлых веков, мощеные истертым булыжником улицы на которых, словно проникаясь той силой, что впитали в себя за все эти годы эти темные камни, невольно ощущаешь себя одним из тех славных и могучих защитников веры Христовой, что столетия назад жили в этих домах, несли свое служение, воспитывали сыновей и дочерей, ходили по этим мостовым. А когда приходило время, садились в седло, брали свое копье и меч и, следуя призыву великих патриархов и королей, отправлялись в поход, в далекие земли, на войну с иноверцами и язычниками, что из века в век, повинуясь ведущей их злой воле, раз за разом вторгались в христианские земли, не оставляя свои нечестивые попытки захватить их, разрушить храмы, осквернить святыни и обратить в свою нечестивую веру живущих на них людей.
В горнилах сражений и смут пали многие. Скорбными слезами горя и потерь, как водой и маслом в кузнице мечи, закалялись воля и вера. Только живя под непреклонной тенью смерти, чувствуя, как утекают неминуемо приближающие к ней дни, каждый из которых может стать последним, постоянно ощущая веяние бездны, понимаешь, чего на самом деле стоят бесцельно потраченная в развлечениях жизнь,