Гирта, стр. 215

они на крест. Что мне с такого-то подвига? Свидетельства того, что Бог не просто икона в храме, немой жестокий наблюдатель, нужны не в житиях каких-то там святых, что творят какие-то чудеса, которых никто никогда в глаза не видел, и не тем, кто и так наслаждается литургией и постоянно ходит в церковь, а таким грешникам, как я, и не тысячу лет назад, а сию минуту, здесь. Как в том псалме. Но нет же. Как все пишут в церковных книжках, ангелам и Богу от нашей грязи противно! Не снизойдут до нас жалких людишек, но зато очень хотят нас ткнуть мордой в навоз, чтобы у нас где-то что-то вздрогнуло. А где они все были, спрашивается, когда мир рушился, и вокруг творилось беззаконие? Когда надо было как следует наказать мерзавца так, чтобы другим неповадно было и все поняли – вот это оно и есть, а не просто так, упал там когда-нибудь через десять лет, оступился, голову о камни разбил. Где падающие огненные звезды, где праведное христианское воинство, где творящие настоящие чудеса святые, которые делают дело, а не просто призывают тихо помолиться? Зачем мне такой Бог, от которого гадам, вором и убийцам одни попущения и прощения, а мне только испытания и «от Меня это было». Мне не нужно, чтобы они горели в каком-то там аду потом, мне нужно, чтобы они горели и мучились за свои злодеяния здесь, на моих глазах, на земле, а я бы смеялась и подбрасывала дров в костер. И вот тогда бы я точно знала, что Бог есть и он велик, и вместе со всеми пела бы ему «Аллилуйя!». Но где все это, а? Ответь мне, раз ты такой умный и верующий!

- Не знаю – смущенный, таким яростным напором, растерянно ответил детектив.

- Ну вот и все! – мстительно заключила Мариса и отвернулась от него со злым и победным видом.

Они спустились к мосту. Молча стояли на перекрестке проспектов Булле и Рыцарей под навесом «Бу-лочной», как гласила глупая крикливая вывеска. Приторные ароматы сдобы и обжаренных до корки кофейных бобов навевали тошноту. Снова начался дождь. Редкие неубранные после фестиваля флажки и вымпелы печальными мокрыми тряпками свешивались из окон вдоль фасадов домов, прибитые дождем, некрасиво липли к стенам. От черных туч на улицах и в тесных дворах было почти темно. Над рекой забил колокол. Ему ответил собрат с соседней колокольни. За ним запел еще один. Сумрачные узкие улички, проспекты, небо и дождь – все наполнилось этим густым всепоглощающим чистым медным гулом. Прохожие останавливались, скидывали с голов капюшоны, повинуясь его пульсирующему непреклонному напору, осеняли себя крестным знамением.

Также поступил и детектив.

В храмах начиналась вечерняя служба. Всенощная, что продлится весь вечер субботы и будет идти до утра, пока не сменится заутренней литургией и не закончится в полдень, в воскресенье.

***

Наступил вечер. В городе еще звонили колокола. Их мерный глубокий бой навевал сон, сливался с шумом ливня. Прислонившись к кровати спиной, согнув ногу в колене и положив на нее руку, детектив сидел на полу, смотрел в огонь печи, слушал, как на проспекте цокают копыта лошадей, грохочут колеса редких экипажей едущих по своим делам куда-то в сумрак дождливого вечера. Мариса лежала на кровати, смотрела книгу, без особого интереса пробегала глазами строки, листала страницу за страницей. Напряженное молчание повисло в комнате, только щелкали дрова в печке и шелестели капли дождя за занавеской.

- Ты пойдешь спать или будешь и дальше сидеть? – отложив книгу, внезапно как-то по-особенному сварливо и зло, как будто задумав его унизить, спросила Мариса.

Детектив вздохнул, встал, взял в руки плащ, подошел к шкафу и заглянул в него. Нашел несколько колючих шерстяных пледов, которыми, наверное, укрывались в холода зимой, собрал их, оттряхнул нафталин, начал пристраивать на полу перед печкой. Приподнявшись на локте и перегнувшись через край кровати, Мариса внимательно следила, за его приготовлениями.

- Я лягу тут – заверил ее, ответил на ее незаданный вопрос детектив.

- Не дури!  – бросила она ему одновременно с угрозой и обидой.

Он вздохнул, отвернулся и снова сел к кровати спиной на пледы, задумчиво и мрачно уставился в огонь, играющий за матовой дверцей печки.

Ее рука осторожно легла на его плечо. Смятение и ледяное беспричинное беспокойство тяжелой, утягивающей в пучину одиночества и безысходности волной захлестнули его душу, словно на миг он сам почувствовал все то, что до этого читал в ее глазах, чувствовал в ее сердце.

От этого завораживающего прикосновения ему внезапно стало настолько печально и одиноко, что он непроизвольно поднял руку, ласково взял Марису за ладонь и, повернув голову, приложил ее руку к своей щеке. Темные, почти черные, отражающие рыжий огонь печи глаза Марисы горели прямо перед ним. Она улыбнулась ему печально и горько. Из последних сил сдерживая слезы, стараясь не играть лицом, она смотрела на него, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать в голос.

- Я знаю за кого ты меня считаешь… Я… - сказала она горестно и тихо.

- Я уже все давно понял – мрачным глухим голосом ответил он ей – с первых дней. Но раз у тебя приказ приглядывать за мной, я не собираюсь мучить тебя своим присутствием или прикосновением… Будешь спать на кровати, а я на полу, мне привычно.

- Ты дурак что ли! Не в этом дело… ляг рядом – настойчиво повлекла она его к себе.

Он тяжело кивнул, встал, перекрестился на иконы лег рядом с ней и укрыл их обоих одеялом, она подвинулась к нему щека к щеке. Прижалась всем телом, обхватила рукой за плечо и сказала ему тихо-тихо, словно кто посторонний мог услышать их.

- Обними меня - попросила она и зажмурилась – а я закрою глаза и представлю что ты мой муж. Что все хорошо, что у нас семья и дом и дети...

Он откинул волосы с ее лица, как можно более ласково поцеловал в лоб, бережно обнял. Не открывая глаз, она попыталась улыбнуться.

Наверное он слишком сильно устал, или