Гирта, стр. 21
Из глубины палисадника доносились веселые грубые выкрики. Там была настежь распахнута дверь. А за ней, в душной каморке, на дымящей печи, дворник Фогге с друзьями и семьей жарили замаринованного в уксусе с луком подстреленного герцогским грумом пса и другие дворники, поденщики, истопники и трубочисты, собравшись к нему на званый ужин, приносили купленное на углу дешевое вино, юво, чай и хлеб. В комнате было накурено и весело – каждый старался перекричать другого, так что уже охрипшие от выпитого возгласы через открытую дверь оглашали весь проспект, и каждый, конечно же знал лучше всех, что надо делать, чтобы дворовая собака приготовленная на углях была вкуснее.
- Хой, солдатик! – грубо и пьяно окликнули из темноты детектива – чего грустишь, заходи!
Вертура улыбнулся, подхватил горшочки и кувшин, прошел в калитку, миновал заросли боярышника и заглянул в распахнутую дверь.
- Ну вот, квартальный… - сдавленно бросил кто-то из дымной, накуренной, пелены.
- Не, не квартальный – ответили ему с сомнением – простите нас ваша светилось, не признали, дураки…
Вертура вошел, молча поставил к ним на стол свой кувшин.
- Ну что же вы … - обиделся дворник Фогге и протянул ему кружку с кислым, крепленым спиртом, вином – чем богаты, тем и рады. Это пес, его верховой его высочества утром подстрелил…
- Я не полицейский… – только тут сообразил, что он при подвеске капитана и лейтенанта одновременно, объяснился детектив – Марк Вертура, следователь из Мильды...
- Да ну! – изумился кто-то – а вы шутник, капитан! Честь имею! Стиг Кронне, капрал в отставке. Второй штурмовой – и начал рассказывать – мы еще должны были Брану переходить. Пуляют где-то там. На нашем берегу еще пушечка стояла, редут мильдингов обстреливала. А мы сидим значит вечером, суп варим, война войной, а обед по расписанию. И тут прямо в котел к нам как прилетело, всех облило. Ошпарились, голодные остались. А что такое, откуда, кто посмел, так и не нашли.
- Да ты это рассказывал по сто раз! – с насмешкой бросили ему из облака табачного дыма.
- А то! – с гордостью в голосе и смехом возмутился бывший капрал. Он уже изрядно выпил и с досадой, возбудившись от воспоминаний и пережитом страхе, прибавил – а ночью дали по нам залповой, деревья все повалило, ветки, кору все сорвало, снег горел. И мильдинги сами на нас пошли. Северный берег потеряли, Ронтолу сдали, война закончилась. И всех нас и второй, и первый, и третий вспомогательные, всех расформировали и без боевых со службы и вытурили!
- А я генерала Гандо отравил и у него прямо на лошади понос случился! – мстительно заявил, отплатил за все сегодняшние обиды, детектив.
Все засмеялись, чуть не попадали со стульев от веселья, приветственно застучали кружками и выпили, выпил со всеми и Вертура. Ему подвинули какой-то хлипкий табурет и разлили по кружкам его кувшин.
***
Ярким белым огнем в красном абажуре била в глаза электрическая люстра. За окном роскошной, отделанной по самому последнему слову столичной моды кухни, стояла глубокая ночь. Облокотившись о стол, Мариса грустила в одиночестве, покачивала в руке недопитый фужер, думала свои угрюмые тяжелые мысли. За высоким, почти во всю стену стеклом темнели крыши домов, что громоздились вверх по склону горы к западу от проспекта Рыцарей. Тусклыми отсветами керосиновых ламп и свечей желтели окна. Отсюда, с седьмого, последнего этажа, днем просматривались река, плац, здание полицейской комендатуры и залив. Но сейчас было уже совсем темно и ничего не видно, и только проблесковый маяк на самой высокой башне крепости Гамотти, что прикрывала северную Гирту с моря, белыми вспышками мерцал на обратной стороне вершины горы, на короткие доли секунды, выхватывая из мрака черные силуэты башен, скал и стен.
Мариса курила трубку, одним пальцем, вяло, толкала по столу бутылку. Ей было одиноко и обидно, что все вышло именно так, как она и предполагала – самым наихудшим образом, как всегда и бывает в жизни.
Вошла Ева. Почти полная противоположность Марисы: среднего роста, полная, улыбчивая, с крепкими плечами и большими жилистыми ладонями женщина лет тридцати, в длиннополой белой рубахе, длинной льняной юбке и теплой лиловой жилетке со шнуровкой на груди, с холодными и веселыми, бирюзового цвета глазами и толстым хвостом прямых светлых волос. Подсела на табурет рядом с Марисой.
- Пьешь? – спросила она строго, резким движением отбирая у нее бутылку.
Мариса молча кивнула.
- Вертуру видела?
- Видела – пожаловалась она зло – дурак, размазня, ничтожество, еще и напился.
- Подсыпь ему яду – передернула плечами, посоветовала Ева – хочешь я дам тебе?
- Да! – резко бросила Мариса.
- Что, совсем не принц?
- Ни на миллиметр.
- Смирись.
- Еще чего.
Она потянулась за фужером, но Ева отодвинула его.
- Дважды смирись. Трижды. Все, иди спать. Нечего тут сидеть.
- Ага – печально ответила Мариса и потянулась уже к бутылке, но Ева схватила ее, и ловко отставила на соседней стол, к кухонной плите.
- Иди в комнату – приказала она сестре.
Мариса встала с табурета и, придерживаясь рукой за притолоку двери, чтобы не оступиться, вышла из кухни. Ева выключила свет. В коридоре Мариса с грохотом запнулась о кошку, что улеглась на сапоги.
***
Глава 3. Демоны Гирты. Вторник.
***
- Ну и кто сюда этот утюг закатил? – заломив свою шапочку на лоб, озадаченно чесал затылок кучер.
Массивный, и железный, но при этом не лишенный определенных элегантности и стиля ипсомобиль раскрашенный в синие с золотом гербовые цвета, с красной, черной и золотой, изломанными в виде молний, полосами через капот, был припаркован в каретном ряду так, что занимал место для двух экипажей и не давал еще одному выехать.
- Сейчас подвинем! – к месту происшествия уже шагал капрал Гицци с командой полицейских. Вертура стоял у ворот, курил, моргал спросонья, без особого интереса наблюдал как восьмеро постовых, подхватив под борта, толкают экипаж, безрезультатно пытаются выпихнуть его из ряда для карет.