Гирта, стр. 153
- Таким романтикам как ты не место в полковниках. А в комендантах тебя через неделю Август отправит под трибунал и голову на забор повесит. И как мне надо будет поступить?
- Хотя бы жалование повысь – возразил полицейский и продемонстрировал стоящие на подоконнике, как будто заготовленные заранее бутылки и два фужера – будешь пить?
- Пожалуй – кивнула она и прибавила – с кем собрался праздновать вечер?
- Какая тебе разница? – смутился, спросил инспектор, в его голосе чувствовались те особенные обида и досада, какие можно испытывать только к по-настоящему близкому другу. Инспектор Тралле протянул руку, взял бутылку, продавил пробку, скривившись лицом, с усилием и болью вырвал застрявший указательный палец обратно из горлышка.
Хельга Тралле сидела, облокотившись о рояль, смотрела на него, пока он наполнял фужеры. В зале и на всем третьем этаже было темно. Инспектор с вечера не зажег ни газовых рожков ни свечей. Отблеск фейерверка за окном отразился в стекле фужера в его руке. В блестящих нитях вышивки одеяний гостьи, в золоте ее волос. Хельга Тралле приняла кубок, отсалютовала инспектору. Но не как герцогу Булле, формально и торжественно, а мягко, поведя рукой совсем чуть-чуть, чтобы только наметить жест. Инспектор Тралле кивнул. Они стукнулись фужерами и выпили. Воцарилось неловкое молчание.
Они стояли у рояля в темноте, смотрели друг на друга. С реки доносилась музыка. Отдыхающие развлекались в лодках. Кто-то с веселыми, пьяными выкриками и плеском плавал в водах Керны. Гремели хлопушки, смеялись девицы.
- Хочешь, сыграю «Августовскую ночь»? – залпом выпив свое вино, спросил, улыбнулся уже чуть более по-настоящему инспектор.
- Как в тот самый вечер – кивнула Хельга Тралле и отставила фужер, готовясь к танцу, распустила верхнюю завязку мантии, развела руки в широких рукавах похожих на крылья птицы.
Он снова поместился на крутящийся стул перед клавиатурой, откинулся на нем, вытянул руки и заиграл. Напористые, грозные, удары рояля снова перекрыли гул праздничного города и голоса и грохот шагов из коридора на втором этаже. Торжественные и веселые одновременно, аккорды, наполнили все вокруг тяжелым грохотом басов и мелодичными клавишными переливами. В них мнился роскошный сад и множество фонариков, галантные рыцари и нарядные женщины, что прогуливаются по ухоженным дорожкам. Скрывающиеся от чужих глаз в ночной, пронизанной светом луны и звезд чаще влюбленные, и радостная шумная компания в беседке. Мнился оркестр под открытым небом вдалеке, и важный разговор у дерева, который изменит всю жизнь, а после веселье за общим столом, танцы, игристое вино и вкусная легкая еда к фуршету. Счастье что приходит вместе с наступающей теплой и ветреной ночью, когда забываются заботы дня и отступает то зло, что наполняло мир с незапамятных времен, когда падший ангел спустился на землю, проклятый за свои злодеяния Богом и изгнанный из Небесного Иерусалима. И счастье от того чувства, когда под светом звезд, в мерцании огней, просыпается в сердце давно забытая юность. Как затягиваются душевные раны и можно отринуть все дурное, что накопилось в сердце за многие-многие годы и снова почувствовать себя счастливым, свободным и живым.
Хельга Тралле кружилась в танце по комнате. Длинные полы и рукава ее мантии переливались алым с золотом, стремительным потоком. Вместе с растрепавшимися волосами летели по ветру, и, глядя на ее ловкие, летящие, плавно и умело, с идеальной точностью, переходящие от одной фигуры к другой движения, инспектору даже показалось, что танцуя под его музыку, она смеется и, залюбовавшись этой порхающей в сумерках фигурой, замечтавшись о ней, он взял неверный аккорд и, резко оборвав мелодию, испуганно и растерянно, как мальчишка, отдернул руки от инструмента, смутившись, что сам же и разрушил эту прекрасную и завораживающую картину, но Хельга Тралле сделала стремительный шаг и уже была подле него. Полы ее мантии разошлись от движения, обнажив белый с красным ворот нижней рубахи. Нательный крест на цепочке выпал поверх одежды. Волосы растрепались, ее глаза, фосфоресцируя в темноте, вспыхнули прямо перед ним.
- Тогда играл сэр Роместальдус! – сказала она тихо, восхищенно и торжественно. Ее дыхание не сбилось ни на секунду, только, казалось лицо, и руки были разгорячены настолько, что инспектор невольно отшатнулся, побоявшись, что обожжется, если прикоснется к ним и, что еще немного, и она вся вспыхнет словно охваченный огнем феникс из какой-то фантастической, давно забытой легенды.
- Да, тот самый танец. До сих пор раскаиваюсь, до сих пор помню… – горько кивнул полицейский и, словно бы нерешительно протянув руку, коснулся ее ладони. Она была действительно горячей, намного жарче, чем рука человека разгоряченного самой тяжелой болезнью. И казалось, что даже в просторном зале с открытыми в уже почти по-осеннему холодную ночь, окнами стало тепло, как будто затопили печь. Хельга Тралле не отвела ладони. Улыбалась, заглянула в лицо инспектору.
Он встал, обнял ее за плечи и ласково привлек к себе. Она прильнула к нему, прижалась щекой к его широкой груди. Так они стояли минуту или две. Он гладил ее волосы и плечи. Она замерла, из ее глаз катились горячие, обжигающие его даже через толстую шерстяную мантию и рубаху, слезы. Инспектор нахмурился еще больше, напряг скулы и веки, как будто бы тоже пытался удержаться от накативших на него горести и волнения, но пересилил себя, еще крепче сжал ее плечи. Так прошло еще совсем немного времени. Хельга Тралле отняла от его груди голову, взяла его за запястья, откинулась назад, заглянула в лицо. Ее волосы рассыпались по плечам, внутренний огнь начал утихать. Дышащий нестерпимым жаром облик снова стал прекрасным, величественным и застывшим, как на портрете, когда мастер старается запечатлеть в том, чье