Гирта, стр. 115
Несколько минут и все было кончено. Сержант Алькарре с подчиненными поднялся наверх, выволок из комнат нескольких абсолютно невменяемых настолько, что ни крики о пожаре, ни дым, ни кровавая расправа внизу не произвели на них совершенно никакого впечатления посетителей, выстроил рядком в холле рядом с лестницей дюжину голых девок и пятерых наемных работников заведения. В том числе и тех двоих, кто открывал дверь Фанкилю. Один, могучий и огромный, по всей видимости, местный охранник, попытался сопротивляться, но ему сломали руку обухом топора, опрокинули на колени и ударом ноги отправили лицом в пол. Поставили на колени и остальных мужчин. С ними в один ряд уронили на пол и толстую, с жирными бедрами и узкими икрами ног, тоже голую и уродливую от мерзостности собственной натуры женщину, с развратным престарелым, морщинистым, но, с насурмлеными глазами и накрашенными дряблыми губами, лицом. Она дергалась, визгливо и злобно требуя, чтобы от нее убрали руки, пыталась вырваться. Капитан Глотте подошел к ней, уставился мрачно и страшно, словно решая, что с ней делать.
- Герман, ты что? – омерзительно скривив напомаженные лиловые губы, понизив голос, зашипела она грозно и требовательно – почему? Это что, Август приказал тебе?
Но капитан не дал ей договорить, коротко, без замаха, ударил шестопером ей по скуле так, что захрустели кости, а сама она с хрипом откинулась навзничь на ковер и жалобно заплакала, заохала, хватаясь за искалеченное место.
- Постойте! Послушайте же! - кажется, все еще не веря, что сейчас произошло, попытался было толстый, с неприятным лицом человек в серой одежде конторского служащего, но капитан Глотте подошел и к нему и без лишних разговоров ударом шестопера проломил ему череп. Тот тяжело вздохнул и молча повалился лицом в ковер, который тут же окрасился в неприятный грязно-кровавый цвет. Следующим на очереди был охранник, которому перебили руку за сопротивление.
- Нет! Не надо, прошу! – когда второе беспомощное тело с грохотом упало на пол, взмолился, запричитал один из оставшихся арестованных мужчин, судя по одежде – переднику и забрызганной жиром мантии, повар – я только готовил еду, я не с ними…
- Работа говоришь? – рассердившись от его шумной низменной мольбы, потребовал ответа капитан, его черные глаза полыхнули беспощадным огнем – деньги?
- Да! - обливаясь слезами, упал лицом в пол, как перед распятием, сознался повар – мне надо кормить семью…
- Чтоб твоя семья, как и все вы, были навеки прокляты Богом и горели в бездне! – прогремел капитан Глотте – несите колоду.
С заднего двора прикатили высокую изрубленную колоду и топор для колки дров.
Доктор Сакс, что до этого прятался под лестницей, чтобы не задели, испуганно жался в углу, при виде этих страшных инструментов, поджал локти, пролепетал «извините…», боком протолкнулся между полицейскими и выбежал вон из помещения. Инга и Фанкиль остались смотреть. Голые женщины у стены сбились в дрожащую от страха кучу. Их стерегли двое драгун с мрачными, решительными лицами, держали наготове плетки, за каждый крик, всхлип или неловкое движение, били.
Капитан Алькарре подбросил в камин дров и начал разогревать кочергу.
- Нет! – заплакали пленные. Один внезапно попытался вскочить, но капитан Глотте схватил его за плечо и уронил на плаху лицом. Сержант Алькарре подошел к нему, взял за правую руку и пока тот не успел опомниться, с хрустом прижал ногой к колоде и рубанул топором прямо по кисти.
Страшно закричали женщины. Кто-то из полицейских вздрогнул. За первым пленником последовал и второй. Обоим прижгли кровь раскаленной кочергой и повалили на окровавленный ковер. Последним был повар.
- Знал, тварь, для кого кашу готовил? Или дурачка будешь корчить? – спросил у него начальник ночной смены.
- Знал! – взмолился повар.
- Жрать дома было нечего? На котлетки с винищем денег не было?– с презрением глядя ему в глаза, присел на корточки рядом капитан – детишкам игрушки покупал, жене зонтик и поясок, служба хорошая говорил?
В глазах повара стояли страх и слезы, «да, да!», в раскаянье плакал он, отчаянно кивал головой, соглашаясь с капитаном, стонал в отчаянной и готовой на все, только чтобы простили и не тронули, мольбе.
- Ну вот принесешь домой свою отрубленную ручку и котлеток из нее и навертишь – продолжил капитан – пусть твои детки знают, какая ты мразь на самом деле.
И он встал во весь рост. Хрустко ударил топор. Покалеченный повар с сипящим стоном повалился на ковер, хватаясь левой рукой за культю, скорчился, забился в мучениях.
- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешника! – сорвал со своих черных, седеющих кудрей форменную шапочку капитан ночной стражи и перекрестился на дождь в сторону распахнутых дверей. По его примеру, глухими ворчливыми, привычными к грозным боевым окрикам голосами забубнили слова молитвы, осенили себя крестами и остальные полицейские.
Сверху вернулись трое драгун. Принесли с собой большой мешок ценного, что собрали в комнатах и кабинете смотрительницы заведения.
- Возвращайтесь к своим отцам, братьям и детям как есть! – приказал капитан Глотте, мрачно ткнул пальцем, жмущимся у стены голым женщинам – и чтоб вас здесь никогда больше не было.
- А с этой-то что? – указывая сапогом на