Гирта, стр. 105
Она подвинула стул, подсела к столу и достала из поясной сумки свои рукописи. Подложила под них несколько черновиков, чтобы не скрести пером по столешнице. Закурила трубку, с трудом открыла присохшую пробку чернильницы, что стояла тут, наверное, с незапамятных времен, окунула в нее перо.
- Какая чепуха эти ваши каннибалы, Лео! – внезапно подумалось ей. Мариса выдохнула дым, сложила листок вдвое и положила его к черновикам, которые она комкала, чтобы потом почистить ими трубку или отереть от грязи сапоги.
Гроза громыхала где-то далеко на севере. За окном лил дождь. В печи с треском горел огонь. Мариса оставила письмо, погасила лампу, легла на мягкую кровать, заложила руки за голову, совсем как Вертура, положила ногу на ногу и уставилась в рыжий от сполохов пламени потолок. Приятные мысли наполнили ее сердце.
- Как хорошо, здесь никто не мешает, никто не теребит… – внезапно подумалось ей – а что я вообще ссорюсь с ним?
Пришла ей в голову внезапная мысль. Ведь сейчас он где-то едет на коне сквозь хлещущие в лицо дождь и ветер, или пережидает непогоду в сырости и темноте и, наверное, думает о ней.
- Точно думает – сказала она себе – я это чувствую, иначе быть не может.
Она прикрыла глаза и подтянула плед. Радостные мечты о том, что она обязательно останется завтра здесь, сядет за рукописи и начнет свой роман, который она так давно хотела написать, и будет работать над ним, а потом придет Вертура и обнимет ее, как единственную женщину в своей жизни, кружили ей голову, тревожили ее восторженное сердце. Приятные мысли клонили в сон, за шумом дождя не было слышно ни звуков дома, ни шума вечерних улиц Гирты. Все тревоги, обиды и беспокойство, все осталось за порогом этой комнаты, все дурное и неприятное было смыто и унесено прочь этим принесенным северо-восточным ветром ливнем. Радость ожидающей своего мужчину в своем доме женщины наполняла ее душу и от этих мыслей ей впервые за долгие годы, захотелось осенить себя крестным знамением, поблагодарить Господа Бога за то, что хотя бы в мечтах, хотя бы на эти минуты, совсем ненадолго, она может забыть все то, что произошло с ней и без оглядки на прошлое, обстоятельства, дурные предчувствия, страхи и мысли, почувствовать себя по-настоящему счастливой. Она очень устала за день, ей очень хотелось спать, но она старалась перебороть сонливость, только для того, чтобы подольше насладиться этими яркими и радостными мыслями о том, как Вертура вернется к ней, ляжет рядом, ласково и настойчиво коснется ее руки, обнимет. Как все плохое уйдет и все изменится и что у нее тоже есть надежда…
***
Вертура и вправду думал о ней. Лежал на своей кушетке, смотрел в потолок, вспоминал их с лейтенантом беседу. Покинув пьяного коллегу, он спустился в питейный зал, где продолжалось усталое дорожное веселье, взял себе юва, спросонья подсел к какой-то компании, где он оказался никому не нужен и не интересен, попытался включиться в беседу, но не сумел. Прошелся по темным коридорам гостевого дома с кружкой, прислушиваясь к тому, что происходило в комнатах за дверьми. Вернулся к себе и теперь лежал и смотрел, как молнии полыхают за окном, озаряют холодными вспышками потолок и деревянные стены.
В голову лезли навязчивые пьяные мысли, от которых в таком состоянии невозможно отделаться. Ему хотелось встать, завязать башмаки, выйти на двор, вскочить в седло, взять коня лейтенанта как заводного и мчаться куда-нибудь прочь отсюда, подальше от этой ставшей ему за эти дни просто ненавистной Гирты. Все ему здесь было чуждо, все непривычно, все страшно, все враждебно. Но хуже было другое. Теперь он окончательно осознал, что его отправили сюда на смерть. Осознал что он здесь не просто чужой, до которого никому нет дела, а человек из враждебного государства, присланный в качестве провокатора-шпиона, паяца, к которому все относятся с заведомыми подозрением и неприкрытой агрессией. Что так и было задумано изначально, когда лорд Динмар, глава Второго Отдела, тайной полиции Мильды, утверждал его назначение, и что все это часть одного большого и очень важного плана, в который его не посвятили, чтобы под пыткой он не смог ничего выдать, но по которому он должен действовать, бросили, как бросают в печку полено, чтобы ценой его жизни отогреться холодным вечером... Как они могли так поступить с ним! Он столько лет жил в Мильде, которая стала его родиной, за которую он был готов сражаться и умереть. У него были друзья, вернее коллеги, которых он привык считать за друзей. У него был долг, было служение, и он считал, что делает что-то хорошее, настоящее и полезное, ловит злодеев, защищает свою землю, охраняет покой людей. Но теперь все рухнуло в один миг. Мильда и все кто остались в ней, отправили его на эту бесславную, а еще хуже, совершенно бессмысленную и нисколько не оправданную в его глазах смерть, а его бессменный командир, лорд Динмар, которому он беззаветно верил и который за эти двадцать лет службы в тайной полиции стал ему почти как отец, так легко, всего лишь росчерком пера приговорил его, совершенно неподготовленного к таким заданиям следователя, умеющего только переписывать протоколы, ходить по инстанциям, иногда опрашивать свидетелей и перебирать бумаги на столе, к этой мучительной и позорной роли принца-изгнанника, шпиона и детектива. Все кончено. Люди, которым он верил, его предали. Ему некуда больше бежать, не к кому идти, он остался один, в тысячах километрах от отцовского дома в Каскасе, где его никто не ждет, и все считают давно умершим.