Дульсинея и Тобольцев, или Пятнадцать правил автостопа (СИ), стр. 131

и повел Дуню в гостиную, где уже расположилась на диване баба Тоня. Рядом с ней лежали фотоальбомы. Но Дуняша не сразу присела рядом. Сначала она подошла к пианино в углу. Крышка была закрыта. Рядом - стопка нот. А потом обратила внимание на книжный шкаф. Ей стало интересно, какие книги предпочитают в доме Вани. Оказалось, что примерно такие же стоят и у нее дома. А потом Дуня увидела фотографию, там же, в книжном шкафу. Ваня, совсем еще мальчишка, в танцевальном костюме. Вырез черной атласной рубашки до пояса, феерия блесток, убранные гелем назад волосы. Дуня улыбнулась. Он был таким забавным. Как раз тот самый возраст, когда подросток становится нескладным: тонкая шея, длинные худые руки, лицо нигилиста резко контрастировали с нарядом для страстных латиноамериканских танцев. Дуня была уверена, что Иван эту фотографию давно убрал бы подальше от глаз, но она очень нравилась маме и бабушке, поэтому приходилось терпеть.Антонина Марковна заметила, как внимательно Дуняша рассматривает фото.- А ты, значит, видела, как Ваня танцует, - решила она продолжить начатую на кухне тему.Дуня вместо ответа кивнула.- А что он танцевал? - не унималась бабуля.- Танго, - едва слышно ответила Дуняша.- Ванечка, ты танцевал танго? - в дверях появилась Идея Ивановна.Иван некоторое время молчал, а потом произнес так же негромко:- У Ванечки не было выбора.И Дуня обернулась. И поймала его взгляд. И утонула в нем.Она не заметила, что именно в этот момент Ида очень внимательно и безмолвно наблюдала за обоими: Ваней и девушкой, которую он привел в дом. И она видела, какими глазами эта девушка смотрела на ее сына.Все исчезло вдруг - комната, люди в ней, свет. И остались они вдвоем. И темный танцпол. И звуки гитары и скрипки. И ее взгляд.- Я знаю, что тебе тогда было очень больно.- Нам. Нам было очень больно.- Да, верно. Нам.И что-то изменилось в комнате. Напряжение не растаяло, но существенно убавило свой градус. И ощутился, даже практически увиделся взгляд-линия между Дуней и непривычно нервной, вытянувшей струной матерью. Натяжение струны ослабил звук беспардонно плюхнувшегося из рук Антонины Марковны на диван пухлого альбома с фотографиями. И, словно очнувшись, спокойным и почти теплым голосом Идея Ивановна вдруг спросила:- Что вы любите, кроме «Времен года», Евдокия?Ваня не успел изумиться тому, когда две дамы успели обсудить взаимные музыкальные пристрастия, как прозвучал негромкий Дунин ответ:- Шопена.Дальнейшее стало понятным, и Ванина реплика прозвучала естественно.- Ма, сыграй.И зазвучал Шопен. И он сделал все простым и правильным. И рассказ бабушки под шелест листов фотоальбома, и Ванины руки на плечах Дуни и Антонины Марковны, и звуки «Ноктюрна».А потом был вечерний чай, и бурный диспут Антонины Марковны и Евдокии Романовны на тему творчества Чехова. А мать и сын молчали и переглядывались. И Ваня точно понял, что мать приняла. Приняла и смирилась.Что не помешало ей демонстративно отвести Дуне отдельную комнату - спальню самой Идеи Ивановны. Ване привычно постелили в зале, а мама с бабушкой устроились в одной комнате. Детский сад. Или пансион благородных девиц - Иван никак не мог определиться точно. Но пока послушно улегся на бесшумном диване.Минут десять полежал. А потом решительно откинул одеяло. Нет, точно детский сад! Дуня его женщина, и он не намерен спать с ней в разных комнатах! За последние несколько дней он привык засыпать не один и не собирается отказываться от этой свежеобретенной привычки. Как воспитанный мальчик, штаны Ваня натянул. Но как коварный соблазнитель, верхом привычно пренебрег.На его негромкий стук спустя паузу из-за двери отозвались шпионским шепотом:- Ваня?- Я.- Что случилось?- Открой.- Зачем?Ночной диалог через закрытую дверь бил все рекорды абсурдности. Иван прижался голым плечом к косяку и зашептал в зазор между дверью и этим самым косяком.- Ты меня не поцеловала на ночь!- Ваня, тише, сейчас всех перебудишь, - в ответном шепоте отчетливо звучали панические нотки. - Иди спать. Я утром тебя поцелую.- Я до утра умру! Уже все спят. Открой, пожалуйста. Я же твой любимый Ванечка, - за дверью была тишина, и Тобольцев решил, что пора давить на жалость. - Я не могу уснуть...- Ты с ума сошел? - наконец раздалось из-за двери свистящее.- Ну Ду-у-у-у-нечка... - в принципе, можно еще и поныть для усиления эффекта.- Я и так твоей маме не понравилась...Ваня усмехнулся. Это был явно последний аргумент перед капитуляцией.- Зато ты понравилась бабушке.- Мне твоя бабушка тоже понравилась очень.После этой многозначительной реплики снова наступила тишина. Ваня почесал плечо. Босые ступни стали замерзать.- Дуня, открой.- Ты еще здесь?!Так. И Дульсинея заодно со всеми в этом детском саду! Но едва Иван успел это осознать, как помощь пришла с неожиданной стороны. Раздался четкий и звонкий голос ба из-за двери напротив:- Дунька, да открой ты ему уже! Все равно не отстанет. А мы хоть поспим.Ваня едва успел зажать рот, чтобы не расхохотаться. А вот в спальне матери отчетливо охнули, а потом дверь все-таки распахнули.- Ты что творишь?!Отвечать Иван не собирался. Словами точно. И на царские ножки надежды нет - не пойдет Дуня с ним своим ходом. А идти надо, потому что диван в зале не скрипит, а материнская кровать - неизвестно что. Поэтому - рот закрыть поцелуем, на руки подхватить - и быстро-быстро в зал. Но идти в потемках, с девушкой на руках и целуясь на ходу... В общем, быстро не получилось, и где-то на полдороге они прервались, и Ваня выдохнул куда-то - кажется, в губы:- В зале диван большой и обниматься удобнее...- Я тебя казню! - выдохнула она куда-то туда же.- Не вели казнить государыня, вели...И снова поцелуй, и уже на пороге ее умоляющее:- Тише...Просьба оказалась актуальной.Нельзя было, как привыкли. Ничего наружу. Ни стона, ни лишнего вздоха, ни громкого движения. Медленно, тихо, беззвучно. Все внутри, все между ними. И полыхало нещадно, гремела духовым оркестром кровь в венах, все билось, горело, пульсировало. И только между ними, ничего наружу.В какой-то момент Ваня почувствовал ее зубы на своем плече - совсем сил молчать и терпеть не осталось у царицы. А он себе не мог подобное позволить - уже и так наоставлял следов. И поэтому каждый вздох через силу. А потом вдруг - ее губы. Поцелуй.Твой выдох - мой вдох.Мой выдох - твой вдох.Так и продержались. В жаркой тесноте и близости, в коротких неспешных движениях, в поцелуях и общем дыхании. До самого конца.А потом долго-долго