Прелести анонимных диалогов (СИ), стр. 21
Он внезапно замолчал. Взглянул на меня и, видимо, не увидев всепрощения в моих глазах, опустил свой взгляд в пол. Он молчал долго, наверное, несколько минут. Мы так и сидели каждый погруженный в свои мысли. Возможно он не мог найти нужные слова, чтобы объяснить мне, почему он так поступил. Возможно я напрочь отказывалась понимать это в принципе. А возможно, он решил не сотрясать понапрасну передо мной воздух своими объяснениями, а я посчитала бессмысленным все это слушать. Наши мысли были сейчас где-то настолько далеко…
Мои блуждали вокруг перевода в другой вуз и осуществлением этого перевода как можно скорее, а его… Одному богу известно, где блуждали его мысли.
— Не молчи только, пожалуйста… — вдруг тихо, почти шепотом проговорил он.
Мне хотелось ответить. Честно. Хоть что-нибудь. Хотя бы потому, что я представляю каково тебе, когда ты просто просишь человека не молчать. Потому что это молчание уже становилось невыносимым для нас обоих. Но все слова, что можно было сказать, застревали в горле сдавленными слезами. Жалость к себе самой затмевала все на свете, и я поняла, что все мысли сводились к одной простой истине — мне невероятно больно.
Но…
И это можно пережить.
Поэтому я снисходительно решила прислушаться к его просьбе.
— Я спать хочу, — выдохнула я. — Не шумите, пожалуйста… — я замолчала, подумав, что эта просьба звучит невероятно глупо. Потому что хотелось попросить в первую очередь не шуметь в моей голове. Не шуметь так полюбившейся мне перепиской, гитарным переливом аккордов в тихий и грустный вечер, не шуметь теплыми прикосновениями совершенно другого, но все равно полюбившегося мне человека… Не шуметь своим тяжелым дыханием на моей коже…
Я зажмурилась.
Не шумите в моей голове, пожалуйста…
— А лучше — исчезните.
***
Я старалась взглянуть на происходящие вещи философски и попытаться быть благодарной: за то, что судьба преподносит мне такие жесткие, но важные жизненные уроки — никому никогда не доверяй. Ну и за то, что мой дорогой спутник, Козел Андреевич, всемогущий сыночек ректора, проклятый обольститель, центр вселенной всех любовных сплетен в университете, а по совместительству и милый, любимый человек — Глеб, которому я достала всю душу напоказ…
В общем, он действительно исчез.
Исчез, не оставив после себя ничего, кроме горькой обиды и билета на поезд домой. В номере было пусто, соседняя кровать заправлена так тщательно, будто никогда и никем не разбиралась. Будто я все время и была одна. Здесь, в поезде, в универе… Всю жизнь одна.
Я вдруг подумала о том, как бы хотела, чтобы мама обняла меня и пожалела, и на глаза снова начали наворачиваться слезы. Чтобы пожалел хоть кто-нибудь… Приеду обратно и, наверное, сразу поеду к маме…
Но долго ждать не пришлось. Мамочка встретила меня прямо на вокзале, когда я приехала в свой город. Сочувственно заглянула в мои грустные глаза и, за что я ей безумно благодарна и чему очень удивлена, не стала задавать ни одного вопроса. А просто сказала, что она была у меня дома и приготовила мне очень вкусный ужин.
Тут, к счастью, мои нервы не выдержали и, треснув, громким плачем разошлись по швам. Я обнимала маму, уткнувшись носом ей в плечо, а она стояла и гладила меня по голове, тихо приговаривая:
— Моя взрослая, маленькая девочка… Доченька…
И, удивительно, но от этих слов и слез становилось легче. Но самое удивительное ожидало меня дома…
***
— Сонечка, ты только сильно не пугайся и не сердись на меня, я тебе все объясню, — взволнованно начала мама, открывая дверь моей квартиры запасным комплектом ключей. Меня бросило в жар, я почему-то представила, что Козел Андреевич каким-то макаром связался с моей мамой и, честное слово, сейчас я меньше всего хотела бы увидеть его лицо, но…
— Приехали! — раздался практически родной голос в коридоре, когда мама открыла дверь. — Ма-а-аш! Где ты, женщина?!
Включенный в коридоре свет озарил кучерявую шевелюру Андрея, сделав его похожим на одуванчик. Он улыбался лучезарной улыбкой, от которой самой захотелось улыбнуться, несмотря ни на что. Крепко обняв сначала мою маму, вызвав ее негодование и смех, он потом обнял меня. Так сильно и искренне, что хотелось и смеяться, и плакать… А когда отпустил, все еще улыбаясь, за его спиной я заметила смущенную Машу, стыдливо опустившую глаза.
— Сонь, ты прости…
— Обнимешь меня? — вдруг как-то по-детски спросила я, перебив подругу. Машка, обрадовавшись, что не надо будет объясняться, в миг просияла и крепко обняла меня, поцеловав в щеку. Но затем все же добавила:
— Я с куратором говорила… Она мне рассказала, о чем вы говорили. Мне так стыдно, ты так переживала…
— Я так рада вас видеть — прошептала я ей в ухо.
— Сонька…
Третьи объятия, короткие, но самые крепкие принадлежали Максу, который всегда смущался прикосновений и каких-либо тактильных контактов, но зато был щедр на самые разнообразные комплементы всем представительницам слабого пола.
— Нифига ты исхудала! Крепыш блин! Правильно мамаша тебе пожрать приготовила, погнали на кухню! — пробасил Максим, отчего я снова усмехнулась, немного нервно правда. Мама негодующе повторила слово «мамаша», но затем тоже улыбнулась по-матерински снисходительно.
И в тот вечер я рассказала обо всем, что было на конференции. Почти обо всем, умолчав только о своем разочаровании, о ночи, проведенной с Иваном Андреевичем, выставив все так, будто опозорилась я на конференции от волнения. И теперь, из-за моего побега, я собираюсь переводиться. Друзья мою новость восприняли негодующе, пытались отговорить, скидывая на то, что это вообще не от нашей кафедры мероприятие, но, видя мою уверенность, и, кажется, понимая, что за этим стоит что-то другое, смирились с моим решением. А мама же, надулась и сказала, что это все — мои детские капризы и попытка убежать от ответственности. Но, так же она сказала, что поддержит любое мое решение, если оно в меру адекватное…
А мое решение было, как минимум, непоколебимым и, пожалуй, вполне себе адекватным.
***
Утро, когда я решила идти в деканат и обговаривать условия перевода оказалось на удивление солнечным. В такое утро надо улыбаться всему миру, грезить об отпуске и каникулах, об удачно закрытой сессии, путешествиях… Возможно, о любви…
Но мне больше всего хотелось разобраться побыстрей во всем. Скинуть это все с себя. Вздохнуть свободно и никогда больше не вспоминать о нем.
Не думать о нем.
Я тихо и спокойно говорила куратором о переводе.
Не вспоминать о нем вообще.
Куратор расстроилась, тоже попыталась отговорить, но я опять была непреклонна.
Ты спрашивал, могу ли я тебя простить?..
Меня попросили подождать около кабинета декана. Я присела на стул, слушая за стеной голос руководителя факультета. Он очень тихо и сдержанно с кем-то разговаривал.
Да, Глеб, я могу тебя простить. И я прощаю тебя…
Из-за двери послышалось негромкое «войдите». Я, глубоко вздохнув, положила холодную ладонь на ручку двери и, нажав, толкнула ее…
Зайдя в кабинет, я замерла, чувствуя, как нарастает пульс.
И злость…
— Васильева, что вы хотели?
— Поговорить о переводе, — стальным голосом отчеканила я, стараясь не смотреть на Ивана Андреевича, сидящего за длинным столом напротив декана, и глядящего прямо на меня. — Добрый день, — поспешно добавила я, поняв, что не поздоровалась с деканом.
— Добрый, Васильева, — ответил он голосом, дав понять, что новость ему доброй не кажется совсем. — Это из-за казуса на конференции вы решили перевестись? Я правильно понимаю?
Я не удержалась и быстро взглянула на Глеба. Он сидел с совершенно непроницаемым лицом. Будто разыгрывает очередную партию. Что же ты задумал?
— Да, из-за конференции, — чуть менее уверенно ответила я. — И… — я осеклась, но все же добавила. — И не только.
— Сонечка… Иван Андреевич рассказал мне о конференции, — я прищурилась, теперь уже откровенно смотря в непроницаемое лицо преподавателя. — И, видите ли, я не считаю, что вы в чем-то виноваты. Ну, подумаешь, с кем не бывает, волнение, в конце концов, это ваше первое мероприятие такого масштаба. И, я надеюсь, не последнее, на котором вы будете представлять наш университет, только, я надеюсь, уже от нашей кафедры, ведь вы талантливая студентка… — Декан буквально споткнулся своим монологом, встретившись со мной взглядом. Тяжело вздохнул и развел руками. — Сонь, ну ты же не самурай какой-то, чтобы после первой неудачи, вот так раз и харакири — в другой институт, ну ей богу…