Год Змея, стр. 40

— Расскажи ей про небесный огонь, Жамьян-даг, — жарко шептала Хавтора, вытягиваясь за плечом девушки. — Расскажи, ведь я не смогу.

От зависти на языке Рацлавы стало горько. Что же способно восхитить даже ненавидящую горы старуху? Совьон вскинула голову, и тогда трижды прокаркал ворон.

— Сууле хила, — произнесла она. Ветер шевелил волоски, вылезшие из свободной косы. — Северное сияние.

Расплывчатые ленты чистого цвета. Слепленные воедино вихри белого, голубого и сиреневого с малахитово-зелёным. Они обнимали горные вершины, таяли на обломанных зубцах наростов. Сверкали, как гигантские змеи над снегом, глотали звёзды и размывались полосами перед караваном. Среди воинов отряда было очень, очень тихо — люди, поднимая лица к небу, словно боялись спугнуть красоту, пляшущую на дне их зрачков.

— Это правда так прекрасно? — спросила Рацлава, когда Совьон, тщательно подбирая слова, попыталась ей объяснить.

— Я много где бывала, драконья невеста, — ответила женщина честно. — Но не видела ничего, что могло бы сравниться с сууле хила.

Спускающиеся с неба самоцветные струны были слишком тонкими и висели чересчур высоко — Рацлава не могла ни понять их, ни вплести в музыку. Ей ничем не помогло даже тело укрывшегося за камнем коршуна. Девушка оставалась слепа и глуха к тому неотразимому, что разворачивалось над караваном. Она выскользнула из сухожилий птицы и зарылась в подушках, слушая, как Хавтора шуршала тканью у окна.

Рацлава пробовала снова ткать из Скали, но песня выходила пустая. В последние дни девушка притрагивалась к его нитям очень осторожно — Совьон бросила, что мужчина чуть не погиб при обвале. Позже до повозки донеслись шепотки: в то мгновение Скали будто прирос к месту, потеряв возможность двигаться.

О чём думала воительница, когда вправляла Рацлаве вывихнутый указательный палец? Она была слишком занята и едва ли догадалась, что тогда та играла музыку гораздо живее прежней. Телегу неожиданно тряхнуло, и свирель нанесла больше увечий — так объяснила Рацлава и не солгала. Девушка никогда не хотела причинять Скали мучений — ей двигало лишь желание овладеть искусством. И она не собиралась вырывать столько нитей разом: не её вина, что землю начала бить дрожь.

Рацлава даже не задумывалась, что Скали был смертен и действительно хрупок, а её власть над ним становилась всё губительнее. Когда девушка вспомнила об этом, то начала играть нежнее — но не испугалась. Она не желала мужчине зла, пусть её любопытство и разгорелось с новой силой. Холодное и одновременно пьянящее, как у резчика, отыскавшего кусок редкого минерала. Рацлава — не бывалый воин, алчущий крови вышедшего против него безусого юноши. Не орёл, пикирующий на мышь, не хищник и не убийца. Она — гончар и кузнец, строитель и ткач.

Рацлава осознала, что Скали смертен. Но так и не поняла, что он был жив, а под её руку стелились не глина и не лён.

Игра на человеческих струнах перестала давать лихорадочный жар — Рацлава стала увереннее и рассудительнее. Укутавшись в шерсть и меха, она неуловимо перебирала нити Скали. Уже не вытягивала их, не бросала на воздух, а любовно завязывала узелками вокруг колдовской кости. Полотно истории Рацлава сплетёт потом, сначала приготовит пряжу. Некоторые порезы на её руках хорошо зарубцевались, а некоторые до сих пор кровоточили. Указательный палец болел и почти не двигался — приходилось играть без него.

Девушка научилась мягко извлекать нити и не только пугать их владельца, но и лелеять его, позволять наслаждаться теплом пищи и красотой северного сияния. Едва Рацлава вспомнила о «сууле хила», ей захотелось ещё раз поговорить с Совьон. Она не знала, сколько прошло времени — Рацлава успела поспать, а в воздухе всё так же пахло ночью. Воительница услышала её тихий окрик, и огромный конь снова поравнялся с повозкой.

— У тебя красивые истории. Ты не могла бы… — Рацлава замолчала, а Совьон взглянула на неё пронзительно-чистыми, спокойными глазами.

— О чём ты хочешь услышать, драконья невеста?

— Северное сияние, — Рацлава нащупала подрагивающую занавеску. — Небесный огонь. Он возникает из ниоткуда? Просто так?

— Ничто не возникает просто так, — заметила Совьон. — Любой огонь кто-то должен разводить.

И, придерживая поводья, она начала рассказ.

— Когда опускается ночь, снежные ведьмы устраивают шабаш на горных вершинах.

— Ведьмы? — переспросила Рацлава. — Как вёльхи?

— Нет, — Совьон выдохнула облачко пара. — Вёльхи — ведуньи, и каждая из них когда-то была смертной, но одарённой женщиной, в которую вложили колдовское учение. Они — это земля. Близкая человеку, но со спрятанными в ней тайными знаниями. А сейчас представь, что снежные ведьмы — это воздушные потоки. Они не люди, а ворожеи-полуптицы, с тонкой кожей и носом, похожим на клюв. Скрюченные, с полыми костями. От ребра их ладоней и нижней части рук спускаются почти прозрачные кожистые крылья — стоит распахнуть объятия, и крылья расправятся, как фата.

— Ты их видела?

— О нет, — Совьон усмехнулась, похлопывая коня по шее. — Ворожеи обитают слишком высоко. Я знаю их по чужим историям, передававшимся из уст в уста. Мне говорили, что им незнакома человеческая речь — их горло издаёт клёкот. А когда, устраивая шабаш, ворожеи танцуют на вершинах у́же игольного ушка, из-под их ступней сыплются самоцветы, но разбиваются в полёте, оставляя после себя лишь свет.

Рацлава долго повторяла про себя эту легенду. И сразу как она была рассказана, и после длительного привала, и на следующее утро, когда солнце снова не поднялось. Девушка уютно устроилась в подушках и покрывалах и ткала, такала, представляя, как в горах пляшут женщины-птицы и реки огня — Рацлава не понимала, что такое сияние — полыхают под ними.

«Я могу заставить человека утопиться, — говорила Кёльхе, и её голос смешивался с шелестом листвы. — Могу напугать его песней настолько, что он ляжет на дно и не сможет вынырнуть. Человек впустит в свои лёгкие воду и умрёт, напуганный, слабый. Это моё умение, но не моё настоящее искусство. Сейчас ты различаешь немногое, Рацлава с Мглистого полога. И даже не ведаешь, каково это — ткать из людей. Но знай, что сначала перед тобой откроются лишь два пути, которые позже расползутся на тысячи троп — оттенки человеческих чувств».

Рацлава воскрешала воспоминания. Какие же пути?

«Страх, — отвечала Кёльхе, шевеля руками-ветвями. — И любовь. Ты ещё ничего не смыслишь, и вот тебе пара самых простых ключей. Вызвать ужас способна каждая хищная тварь, каждый выродок, взявший топор. Ужас, но не любовь. Так что мне стоит сделать, Рацлава с Мглистого полога? Вынудить человека утопиться, обливаясь слезами и липким потом? Или сотворить с ним такое, чтобы ради меня он бросился в воды с лёгким сердцем?»

Рацлава понимала, что в будущем не станет гнушаться и полотен из страха — если придёт опасность. Она была далеко не так искусна, как Кёльхе, и ей редко удавалось выбирать. Но иногда девушке до дрожи хотелось сделать нечто, чем бы древесная колдунья могла гордиться. Как будто это могло искупить её вину. Так и случилось сейчас — под скрип колёс, пенье чужих нитей и воспоминания о глубоком голосе Совьон, рассказывающем красивую сказку.

«Скали, Скали…»

Затянулся узелок.

«…ты ведь слышишь это, слышишь…»

В пазуху свирели брызнула кровь. Рацлава не знала, что она была светлая, будто разбавленная водой.

«…ну почему бы тебе не любить меня?»

Лопнул один узелок, и за ним ожили остальные.

***

Над перевалом посветлело — слепящая холодная белизна, чьё мерцание дробилось о ледяные покрывала гор. У Скали слезились глаза. Небо над ним высилось меловое, и камень вокруг него спрятался под переливающимся пухом — всё белое, белое, белое. И снежный ком, который рассыпался в его кулаке. И солнце, отражавшееся в кадке с замерзающей водой. Только глаза у Скали были чёрные. И кожа под ногтями чёрная: ударился, наверное.

Его шатало. Руки дёрнулись, и кадка опрокинулась наземь.