Гордость и страсть, стр. 62

— Когда же ты мне расскажешь? — тихо спросила она. — Впереди целых два дня пути до Йоркшира.

— Я бы никогда тебе об этом не рассказал, но, когда увидел тебя с этой игрушечной кроваткой и услышал, как ты говоришь о мальчике, которого знала, внутри меня словно рухнула какая-то преграда. Захотелось открыть тебе, что я жив, стоит только позвать, и я всегда буду рядом, когда бы ты ни пожелала.

— Как же это произошло, Адриан?

Он отвел взгляд, сглотнул и молча уставился на пейзаж, пробегавший за окном кареты. И лишь когда она стала терять всякую надежду услышать рассказ, он заговорил:

— Моя мать — горничная-шотландка, которая прислуживала в городском доме герцога. Ее звали Мэрн. Я почти не знал ее… Она умерла, когда мне исполнилось шесть лет. Запомнились ее грубость и безжалостность. Мой отец был близок ей по духу, так что смог ее укротить. Она обольстила его, между ними завязались отношения. Она забеременела и использовала это для того, чтобы заставить его платить. — Адриан неприязненно фыркнул. — Мой отец и не подумал платить. Он сорвал на ней гнев и вышвырнул из дома, заставив искать пропитания на улицах. Я родился в полном смысле этого слова в сточной канаве. Назвали меня Габриелем.

Сердце Люси заныло от жалости к нему, ведь его мать оказалась на улице, отдав свое дитя на волю жестокости низкой жизни.

— А твой отец знал о тебе?

— Не имею представления. Я не знал его до смерти матери. У него уже была Элизабет и сын — законный наследник, который был всего на несколько месяцев старше меня. Не знаю, как это получилось, — продолжал он, погрузившись отстраненным и сосредоточенным взглядом в свое давнее, очень давнее прошлое. — Когда растешь среди нищеты и голода, быстро взрослеешь и учишься находить способы выжить. Как бы то ни было, одним ненастным днем я постучал в его дверь. Дворецкий захлопнул ее прямо перед моим носом. Мне пришлось долго ждать под холодным дождем. В конце концов, он вышел, с жестоким бесстрастием остановив на мне свой пристальный взгляд.

«Так, значит, ты выжил? Поразительно».

«Моя мать умерла».

«В самом деле? — поинтересовался он голосом, в котором не прозвучало ничего, кроме холодной насмешки. — Знаешь ли, мальчик, первое, что ты должен усвоить: у шлюх короткий век. Они нужны на какое-то время, а когда начинают досаждать, их отбрасывают с дороги, чтобы не надоедали».

«Вы — мой отец».

«Нет, я только бросил свое семя, а это совсем другое дело, — сказал он и засмеялся, спускаясь по ступеням ко мне, потом, схватив меня за воротник куртки, приподнял в воздух, чтобы заглянуть в такие же серебристые, как у него, глаза. — Удивительно, в тебе нет ничего от нее, маленькой шотландской девчонки, что родила тебя».

Адриан помнил глаза отца, в них не было ничего, кроме отвращения.

«Жаль, что моя жена оказалась не способна на такое. Мои дети, законные наследники, очень похожи на нее. Они оба — французские неженки, слабые и безвольные, им не передалось ни капли крови Йорков».

«Что вы сделаете для меня?»

Он отпустил воротник, и я упал на ступеньки.

«Сделаю для тебя? Мальчик, я ничего не стану делать для тебя. Мужчины сами прокладывают себе путь в жизни. Возвращайся, когда из тебя выйдет толк, что могло бы меня заинтересовать».

Потом он ушел, а на прощание швырнул мне несколько монет и посмеялся над тем, как я ползал в темноте, пытаясь их собрать.

Люси плакала, слезы катились по ее щекам. Ей всегда казалось, что она была несчастным ребенком, но ее детство теперь представлялось почти идеальным в сравнении с тем, что пришлось перенести ее мужу. Она подумала о своем отце, о том, как он ударил Габриеля, оставив шрам, и потянулась, чтобы поцеловать рассеченную бровь, разделить его боль и утешить.

Выпрямившись, он, казалось, отогнал прочь это воспоминание.

— Мясник… Ты помнишь мистера Бичера? Он нашел меня следующим утром спящим среди его свиней. Я думал, он спустит с меня шкуру, но они с женой оказались бездетными и взяли меня к себе, кормили, одевали и заботились обо мне, как могли, обучили ремеслу.

— Я и сейчас помню тот день, когда впервые тебя увидела на нашей кухне. Ты отказывался разговаривать и не брал пирог, которым я тебя угощала.

— Мне было четырнадцать, и я чувствовал благоговейный трепет перед тобой. Ты была так целомудренна и невинна, мне так хотелось прикоснуться к тебе, убедиться, что ты не сон, а реальность.

— Ты ведь почти не разговаривал со мной.

— Я говорил на кокни, моя речь была слишком простонародной. Твоя речь напоминала мне об отце, о той ночи, когда я приходил к нему. Я чувствовал свою ничтожность, но не хотел, чтобы ты так думала обо мне. Вот я и старался меньше разговаривать не только в первый раз, но и вообще. Зато я внимательно наблюдал. Но потом все же не выдержал, ты была такой болтушкой. Я видел, как тебе одиноко и скучно. А еще я видел, что тебе хорошо и весело с прислугой и со мной. Ты с такой любовью шила платья для своих кукол, а однажды в городе я наблюдал за тем, как ты засмотрелась на красивую позолоченную кроватку с голубым пологом в витрине магазина игрушек. Мне тогда захотелось купить ее для тебя, но я понял, что никогда не смогу позволить себе ничего подобного. Это только утвердило меня в том, что я был недостаточно хорош для тебя.

Вот тогда мне и пришло в голову самому сделать кроватку и подарить тебе. Я в кровь изрезал пальцы, работая над ней. — Улыбаясь, он качал головой. — Это все, что я мог подарить тебе, а когда твой отец отобрал ее, обозвал меня… Я почувствовал, будто бы мне снова шесть и я ползаю, стараясь найти чертовы монеты. Уходя, я дал себе клятву, что, когда мы снова увидимся, стану тем, кто будет тебя достоин.

Боль, которую несли в себе слова его отца, эхом отозвались в сердце Люси. Подавляя подступающие слезы, она бросилась ему на грудь, стараясь утешить.

— Ты не представляешь, что я почувствовал в тот день, когда узнал, что ты сохранила эту вещицу. Понял, что все не напрасно. Боль и тайна, жестокость и страх, которые я вытерпел от отца, — все было ради этого момента, ради тебя, Люси. Чтобы получить шанс стать твоим.

— Что же ты сделал?

— Занял место своего брата, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала печаль.

— Расскажи об этом. Мне нужно знать, а тебе нужно выговориться! — с мольбой в голосе воскликнула она, и он продолжил рассказ:

— Я работал допоздна. Магазин мясника был через дорогу от печально известного дома терпимости. Гуляки со всего Вест-Энда, бывало, сходились там, временами устраивая шумные драки. В ту ночь, очищая улицу от внутренностей забитых животных, я услышал какую-то возню. Молодой аристократ вышел из дома, как говорится, «пьяный как лорд». — Он снова усмехнулся и тряхнул головой. — Он и был лордом. Затем он стал задирать какого-то незнакомца, такого же пьяного, как он сам. Завязалась драка, и, несмотря на то что второй повеса едва стоял на ногах, он избил лорда до полусмерти и бросил умирать в канаве. Когда я подошел к нему, он чуть дышал, его лицо было похоже на кровавую маску. Я обыскал его одежду, надеясь найти что-то, говорящее о его личности. Вот тогда я увидел кольцо, принадлежащее наследнику герцога Сассекса. Стоя над ним и глядя в окровавленное лицо, я понимал, что это мой брат. Не знаю, что двигало мной, но я нанял повозку и отвез его в дом отца. Он был один, и дворецкий позволил мне войти. Как сейчас вижу сидящего за письменным столом отца и себя, с перекинутой через плечо, безжизненно болтающейся рукой его наследника, который повис за моей спиной, как куль с мукой. Кровь заливала мою одежду.

«Боже милосердный, — произнес отец. — Ты все еще жив, несмотря на то что прошло столько времени? Лет десять? — Он словно бы не замечал истекающего кровью сына. — Десять лет в трущобах без чертова фартинга в кармане! И вот ты снова здесь, живой и здоровый, огромный, как бык!»

Я ничего не ответил, только положил его сына на диван, рассказав о том, чему стал свидетелем. Он презрительно скривился, когда взглянул на своего наследника.