Три королевских слова, стр. 36

Для начала можно было прыгнуть на раму, принюхаться, приглядеться, поразмышлять.

…Я присела на подоконнике и заерзала, примериваясь (прыжки все еще оставались моим слабым местом). Именно в этот момент Чудовище зашел в комнату, мгновенно сообразил, что я собираюсь сделать, и одним скачком преодолел расстояние, разделявшее нас. Он проворно сгреб меня и крепко прижал к своему туловищу. Я протестующе завопила и стала отпихиваться всеми четырьмя лапами, не выпуская, впрочем, когтей.

Не буду обострять отношений, все равно выжду и сделаю то, что собиралась, — по сравнению с простодушным Чудовищем я была коварным Макиавелли.

Завтра-завтра, не сегодня, так хитрюги говорят.

— Но-но, Кыса, — взволнованно произнес Чудовище. — Но-но!

Надежно придерживая меня одной лапищей, другой он взял с подоконника глиняный горшок с остатками какого-то засохшего растения и выкинул его в форточку.

На моих глазах горшок прямо в воздухе распался в пыль, и пыль лучами разлетелась в разные стороны.

Это было похоже на замедленную съемку взрыва.

Кроме холодильника-самобранца, в доме имелась форточка-аннигилятор.

Я перестала пинать Чудовище и обмякла.

— Ладно, — мрачно сказала я. — Ставь меня на место. Кыса все поняла, кыса не будет сигать в форточку. — Еще одна надежда рухнула, и я пожаловалась: — Все плохо.

Чудовище осторожно перенес меня на комод, поставил, потом пригладил взъерошенную шерстку на спине и боках.

— Пыш-пыш! — сказал он и резко развел руками в разные стороны, изображая, видимо, как я разлетаюсь на атомы. — Кыса пыш-пыш! Пыш-ш… пыш-ш… — забормотал он, замедляясь, и вдруг выпалил: — Плохо! Плохо-плохо-плохо!

Чудовище осекся и уставился на меня испуганно-радостными глазами.

А я — на него.

— Кыса… плохо… пыш-пыш… плохо… плохо… — снова забормотал Чудовище, словно бы пробуя новое слово на вкус.

Неужели он меня услышал?

Я торопливо протранслировала:

— Хорошо! Все хорошо! Хо-ро-шо!

— Плохо, — сказал Чудовище. — Пыш-пыш.

Ничего из того, что я попыталась ему передать, он не произнес, а только твердил как заведенный «пыш-пыш», «кыса» и «плохо-плохо».

Так продолжалось несколько дней. От беспрерывного однообразного бормотания у меня слегка жужжало в голове, и я даже с некоторым предвкушением укладывалась на ночь на груди Чудовища, чтобы отключиться и отправиться на очередное свидание с черной степью.

Там у меня дела шли хорошо. Интуиция ощутимо развилась, разрозненные обрывки находились гораздо быстрее, и красные нити становились всё длиннее. Если раньше я бессистемно бродила среди черных зарослей, то теперь вдруг начинала явственно осознавать: если сейчас сверну налево, то через несколько метров найду тлеющий клубочек, свяжу найденную нить с той, что у меня в руках, и будет мне счастье.

Связанные нити я теперь укладывала на земле в определенном направлении, повинуясь необъяснимому внутреннему чутью. Казалось, если подняться над степью подобно парящей птице, вскоре можно будет увидеть контуры узора, который я восстанавливаю из обрывков.

Как-то раз, после ужина, мы сидели на крыльце, как делали всегда, когда приходило магическое сияние. Не полюбить экзотическую красоту адских небес было невозможно. Темнота теперь наступала раньше, стало заметно прохладнее, но двор неплохо освещался цветными сполохами с неба, и воздух все еще был по-летнему мягок.

Обстановка сложилась семейно-идиллическая. Чудовище предавался любимому занятию — держал перед собой развернутый газетный лист, разглядывал фотографии спортсменов и периодически прикладывался к банке с пивом, а я, возведя глаза к небу, любовалась звездными завихрениями и размышляла о сущности этого места. Тюрьма? Заповедник? Палата номер шесть? Случайная ловушка без цели и смысла?

— Кыса! — заговорил Чудовище, радостно скалясь со своей высоты. — Плохо!

Ой, нет, подумала я, только не это. Только не «пыш-пыш».

Я отвернулась.

Но Чудовище настойчиво тряс газетой и заманчивым шуршанием все же привлек мое внимание — любой шорох был раздражителем, против которого кошачья сущность не могла устоять.

Пришлось повернуться и посмотреть.

Чудовище опять потряс газетой, которую держал вверх ногами, и объявил:

— Плохо!

Потом перевернул лист в правильном направлении и пояснил:

— Хорошо.

Снова перевернул:

— Плохо.

Перевернул опять:

— Хорошо.

И с явным ожиданием похвалы взглянул на меня.

Действительно ли он понял, как правильно держать газету? Если да, то это существенный шаг вперед.

Я искренне сказала:

— Ты молодец.

Чудовище посмотрел на газету, на меня и произнес вслух:

— Молодец… я…

Я вскочила на ноги.

Это не могло быть случайностью, прогресс был налицо… вот моя отмычка для запертой двери!

— Ты услышал! Молодец! — взволнованно воскликнула я. — Молодец, Чудовище!

— Молодец-молодец-молодец-молодец! — Чудовище подхватился с места и неожиданно пустился в пляс по двору, размахивая шуршащим газетным листом и крутя во все стороны черными дредами.

Я, приоткрыв рот и навострив уши, наблюдала за удивительным зрелищем.

Передвигался Чудовище по какой-то непривычной логике — его следующее движение было невозможно предугадать. Пляска Чудовища походила на балетное контемпорари, но в том варианте, когда жесты и позы, сочиненные профессиональным постановщиком, пытается освоить любитель с улицы.

Тени упали на противоположную стену и размножились, теневые Чудовища заметались по фасаду. На их фоне и на отдаленном расстоянии реальный Чудовище стал казаться меньше обычного. Масштаб изменился, и я вдруг смогла увидеть его по-другому, прежними, человеческими глазами.

Как будто мы с ним были примерно одного роста.

Давно не испытываемое чувство шевельнулось во мне.

Взлетали и опадали длинные дреды, крутились во все стороны черными плетями; прыжки и пируэты исполнялись не без своеобразной грации.

Вовсе он не был громоздким, как шкаф. Абсолютно ничего в нем не было от шкафа. Под серым рубищем — только так можно было охарактеризовать больничного типа штаны и рубаху, в которые был бессменно облачен Чудовище, — скрывалось стройное длинноногое тело… тело спортсмена, воина, охотника… кого-то, чью отличную генетику не могла испортить даже звериная голова.

Признаться, до этого момента Чудовище в моих глазах был чем-то вроде Чебурашки — неким биологическим курьезом, отчасти схожим с домашним животным. Уж больно он по уровню общения напоминал собаку. Милое умное животное. Теперь же я впервые всерьез приняла идею того, что Чудовище может оказаться равным мне человеком… Человеком, который подвергся воздействию жестокого и явно циничного заклинания.

Тем временем газета была смята и отброшена в сторону, Чудовище перестал носиться по двору и подошел к крыльцу. Его грудь высоко вздымалась, темные глаза блестели.

— Молодец! — возбужденно и требовательно повторил Чудовище. Ему хотелось, чтобы его хвалили.

— Молодец, — рассеянно проговорила я, пристально всматриваясь в звериную морду… это мне кажется, или со времени нашего знакомства она приобрела более «очеловеченные» очертания? Вроде бы нос стал поменьше, и верхняя губа уже не такая раздвоенная? Человечность восприятия снова растаяла, без этой тонкости мне было сложно осознать изменения во внешности.

— Нагнулся бы ты, хочу рассмотреть тебя получше, — сказала я.

— Кы-ыса…

Чудовище протянул ко мне руку.

Он наклонился, и что-то большое с глухим звуком упало между нами на деревянные ступеньки, а затем на асфальт.

От неожиданности я подпрыгнула на метр вверх.

Это был рог Чудовища. Его левый рог — серо-желтый, рифленый, скрученный в кольцо, с опасно выгнутым острием на конце.

Некоторое время мы в оцепенении созерцали отвалившуюся деталь, потом синхронно взглянули друг на друга.

Глаза Чудовища расширились, брови взметнулись на лоб в отчаянии.

— Кыса… плохо… — трагическим голосом пролепетал он и нашарил то место, где раньше был рог.