Инициация, стр. 48

Когда новости подошли к концу, Дон поднялся и направился к кабинету Мишель. Решение вломиться туда возникло спонтанно. За сегодняшний день в нем что-то коренным образом изменилось, что-то, не поддающееся определению. Он подумал о юной жене Синей Бороды, о запертых дверях и грозных предостережениях и слабо улыбнулся. Мишель в образе Синей Бороды выглядела не так забавно, как могло бы показаться.

Дверь была заперта: не для того чтобы закрыть доступ Дону, который и так знал, что трогать вещи Мишель — себе дороже, а в силу закрепившейся привычки, выработанной за годы воспитания шумных и буйных детей. К счастью, Дон знал, что Мишель кладет ключ в декоративное блюдо со старинными и иностранными монетами, всякими пятицентовиками с бизоном на реверсе или рупиями. С момента его последнего посещения ее кабинета прошло немало времени. С тех пор как они начали проводить здесь лето, он входил в эту комнату не больше десяти раз. Мишель не приветствовала посетителей, объявив кабинет своим убежищем. Она оправдывалась тем, что любое неосторожное вторжение может испортить ее нетрадиционную систему документации (разбросанные бумаги и раскрытые книги повсюду, куда ни глянь).

Комната была большой и душной, так что любой специалист по истории XVII века почувствовал бы себя здесь как дома. Церемониальные копья и ножи вкупе со статуэтками из розового песчаника, изображавшими Брахму, Шиву и даосских божеств, привносили в декор кабинета восточно-азиатский и британско-индийский колорит. Мишель как-то попыталась повесить над их кроватью гигантскую маску, символизирующую плодородие и раздобытую у некоего племени аборигенов из глубины австралийского аутбэка, но Дон был решительно против; и маска стояла теперь тут, притаившись в тени у стены, усмехаясь из-за плетеного щита своим ужасным оскалом. В последние годы Мишель воспылала любовью к искусству аборигенов: она собрала коллекцию резных фигурок, рисунков и статуэток, изображавших тощих, призрачных духов времени сновидений, здесь был и аутентичный диджериду (хотя любое племя строжайше воспрещало женщине на нем играть), и бумеранг из легкого отлакированного дерева.

Книги в кожаных и тканевых переплетах заполняли полки, занимавшие всю стену от пола до потолка, громоздились на антикварном столе, вывезенном Мишель из британского консульства в Индонезии, которое, в свою очередь, заполучило его из местного музея, специализирующегося на артефактах времен Ост-Индской компании, так что он вполне мог когда-то украшать кабинет главного управляющего означенной компании. На столе также стоял череп, песочные часы, наполненные белым песком, ноутбук, папье-маше, чернильницы, набор для каллиграфии в тиковой коробке и палочки сургуча. Между грудами книг лежали ворохи карт и листов пергамента.

Большая часть документов была на греческом, немецком и латыни. Мишель коллекционировала научные труды, так же как ее тетушка коллекционировала кукол; значительная доля материалов была приобретена в европейских библиотеках и церквях, а также у частных владельцев; остальные были копиями, которые Мишель делала в свободное от работы время. Дон одновременно испытал детское чувство ожидания чуда и приступ клаустрофобии. Последняя обычно сдерживала его природное любопытство даже эффективнее, чем это могли сделать легкие неврозы Мишель.

Он провел рукой по корешкам книг, снимая с них тонкий налет пыли, пробегая глазами названия, не ища ничего конкретного, до сих пор не понимая до конца, почему он решил порыться в ее вещах и что ожидал обнаружить. Преимущественно это был обычный набор: ничем не примечательные тексты, немалую часть которых он сам для нее и покупал, как, например, «Золотая ветвь». Дальше шли книги, привезенные Мишель из путешествий: главным образом рассказы неизвестных (по крайней мере, не известных Дону) антропологов и отважных исследователей о дальних экспедициях в джунгли и о проживающих в этих джунглях племенах, дополненные иллюстрациями и редкими фотографиями. Но большинство томов было унаследовано вместе с домом, в том числе и раритеты из знаменитого книжного собрания Моков. По словам Мишель, одна коллекция тетушки Бабетты могла посоперничать с архивами городской библиотеки.

Он насчитал семнадцать энциклопедий на пяти разных языках и две сотни учебников по разным предметам, начиная от архитектуры и заканчивая металлургией. Имелось тут и несколько эзотерических манускриптов, описывающих оккультные практики и теорию, за авторством различных выдающихся личностей. Здесь были «Liber Loagaeth» и «De Heptarchia Mystica» Ди, «Steganographia» Тритемия и работы других признанных авторитетов, таких как Агриппа, де Планси и Мазерс. На первых курсах колледжа Дон одно время изучал сравнительное религиоведение и европейский фольклор, он почти дневал и ночевал в книжных магазинах и антикварных лавках — это нездоровое увлечение всем мрачным и сверхъестественным служило хорошим противовесом основному, рационалистическому аспекту его личности, к тому же производило чертовски сильное впечатление на Мишель, чьи читательские вкусы выглядели довольно шокирующе. С другой стороны, он подозревал, что все эти древние фолианты могли внести свою лепту в развитие его никтофобии.

Одну из стен и часть книжного шкафа закрывала пресловутая генеалогическая карта, над которой работала Мишель: огромная мозаика, составленная из десятков пергаментных листов, скрепленных скотчем. Фамильное древо Моков росло, разветвлялось и снова росло, словно сеть венозных сосудов. Оно уже было выше Дона и в два раза шире. Поскольку над проектом, по всей очевидности, трудилось несколько сменяющих друг друга поколений, первые записи были сделаны чернилами и стали почти нечитаемы: от влаги и плесени чернила сильно выцвели, буквы размылись; усугублял ситуацию и тот факт, что составители использовали диалекты разных иностранных языков. Несмотря на внушительность проделанной работы, схема выглядела черновой и незаконченной, многие ответвления обрывались или завершались вопросительными знаками. Периметр был размечен кнопками и стикерами.

На рабочем столе и табуретках вокруг лежало десять или одиннадцать томов, в которых излагалась история рода Моков и с которыми Мишель сверялась, трудясь над схемой. Эти компактные, переплетенные в кожу тома входили в девятнадцатитомное собрание, которое обычно стояло в углу за невысокой стойкой с чучелами канадских гусей и представляло собой настоящее произведение искусства. В роду Мишель было несколько печатников и литографов, включая довольно знаменитых; некоторые из них служили при дворах французских и испанских королей и даже, по легенде, в самом Ватикане на закате эпохи Возрождения. В этих девятнадцати томах предположительно была задокументирована генеалогия рода Моков вкупе с их историческими достижениями, а равно и неприглядными проступками; они служили основным источником изысканий Мишель.

Однажды Дон спросил ее, собирается ли она писать книгу; этот вопрос вырвался из глубины его истомившейся души на исходе одного особенно неприятного лета, когда она заперлась в кабинете и отказывалась выходить несколько дней подряд, предоставив Дону заниматься хозяйством, счетами и ураганами бушующих гормонов, в которые превращались близнецы, когда маме с папой было не до них. Уставшая и раздраженная, она рявкнула что-то в том духе, что он болван. Буквально: «Ну что ты за болван!» Он признал правоту ее утверждения, которое, однако, ни в коей мере не объясняло природу ее одержимости и не извиняло ее пренебрежение своими обязанностями. Она наградила его длинным холодным взглядом, такого ледяного взгляда он не видел больше ни до, ни после этого случая. Затем она сказала: «У девочек должны быть свои секреты, Дон». И он с этим согласился, хотя на момент этого диалога они были далеко не дети — Курт и Холли заканчивали школу и уже были приняты в колледж. Дон начал демонстрировать абсолютное равнодушие к занятиям жены; и эта незаинтересованность с годами становилась все более искренней, по мере того как они все больше привыкали к своим ролям и четко очерченным границам. Умение приспосабливаться всегда было залогом семейного счастья.