Круги на воде (СИ), стр. 45

Гости захохотали. Лисипп, которому такие речи совсем не нравились, поспешил направить беседу в другое русло.

– Скажи, молодой Менелай, – обратился скульптор к посланнику Птолемея, поразительно похожему на того лицом, – какие ты привёз новости из Сард? Что слышно о персах?

– Да нет особых новостей, почтенный Лисипп. Мой брат занят укреплением обороны, но, по правде сказать, нам ничто не угрожает. Разведчики доносят, что ближайший персидский гарнизон остался в Тарсе. Офонтопат в Галикарнасе ещё, но скоро его оттуда выбьют.

– И Мемнон, по слухам, бежал в Митилену, – добавил Сополид.

– В Митилену? – удивился Апеллес, – так он же может отрезать вас от проливов и зайти в спину!

– Не сможет, кишка тонка. Если раньше мы, называя его имя, подразумевали – «Мемнон с войском», то теперь это просто «Мемнон». Сам по себе, один-одинёшинек.

– Галикарнас неизбежно падёт, – заявил лохаг Аристон, – и тогда вся Азия до Тавра наша.

– Не вся, – возразил один из эфесцев, тучный и важный купец Бакид, владелец портовых складов, нескольких кораблей и кожевенных мастерских, после свержения олигархии избранный одним из эллинотамиев, хранителей государственной казны, – вы, македоняне, ждёте, что новое войско Дария придёт через Киликийские ворота, но, похоже, совсем забыли про существование Царской дороги. Птолемей взял Сарды, но в этом городе она всего лишь заканчивается. А Гордий, Анкира? Если основа нового войска будет набрана великим царём в Мидии, ему гораздо проще будет пройти через Каппадокию по Царской дороге. Которую вы не сторожите и даже не собираетесь.

– Я не могу говорить о том, что собирается делать стратег, – недовольно буркнул Сополид, – не все ли равно, с какой стороны придёт войско Дария? Мы знаем, что рано или поздно, нам придётся снова столкнуться с персами, которые сейчас убрались за Тавр. Однако, к этому моменту, здесь вся земля будет в наших руках. Даже если сражаться станут только эллины, их вполне достаточно.

– Опять эллины будут сражаться с эллинами, – огорчённо покачал головой другой гость, агораном, следящий за порядком на рынках, – в войске персов все больше и больше наших соотечественников.

– Всякая рвань мне не соотечественники, – презрительно бросил Бакид.

– Во время войн цены на рабов падают, – сказал Лисипп, – богатые землевладельцы обогащаются ещё больше. Малоимущие разоряются. Куда им податься? Только в наёмники. А кто достаточно богат, чтобы платить им? Персы. Получается, Филипп воевал с эллинами только для того, чтобы его наследники в Азии столкнулись не с варварами, а опять же с эллинами.

– Это так, почтенный Лисипп, – согласно кивнул Сополид, – но взгляни на Милет. Он был взят во многом благодаря тому, что тамошние эллины не стали сражаться со своими братьями.

– Братья… – протянул Бакид, – нос по ветру они держат. Была бы возможность остаться у персидской кормушки – остались бы, не раздумывая. Не верю я им. До последнего на двух стульях пытались усидеть. А мы здесь, как один, на борьбу с олигархами поднялись.

– Ты сам, уважаемый Бакид, почти как олигарх, – усмехнулся агораном, язык которого уже слегка заплетался, – деньжищ-то у тебя, ого-го. Не кричал бы Сирфак о твоём худородстве, а водил дружбу, стал бы ты, «как один» на борьбу подниматься?

– Да я свои деньжищи вот этими руками заработал! – вспыхнул купец, – весь Эфес помнит, ещё мой отец самолично кожи мял…

– Миром, только миром, – привстал на ложе Лисипп, – не ссорьтесь, прошу вас.

– А вот интересно мне, – сказал Апеллес, смешивая вино, – побьёт Антигон персов и дальше что? Я имею в виду, он же всюду восстанавливает демократию. Сейчас, во время войны, он гегемон – ведущий. Война кончится, отдаст власть?

– Тебе что, не верится в это, дружище? – спросил скульптор.

– Не припоминаю случаев, чтобы кто-нибудь, облечённый властью, добровольно от неё отказался, – художник отпил из чаши-киафа, покатал золотистое хиосское во рту, смакуя, – получим очередного тирана.

– Тиран захватывает власть силой, – возразил Сополид, – мы же следуем за избранным вождём. Отчего бы не следовать за ним и дальше, пока в том видится польза и удача. Боги помогают Монофтальму.

– И все же его положение шатко. Опираться на сиюминутные чаяния народа – глупость, – возразил художник, – сколько лет прожил в Афинах, а так и не привык к этой тысячеголовой глупости. Если бы такие, как Демосфен, не расточали себя, убеждая капризную и бестолковую толпу, глядишь, город Паллады мог бы достичь, куда больших успехов.

– Ты разделяешь убеждения Аристотеля? – спросил Лисипп, – монархия – лучшая из форм правления?

– Да. Будь жив Александр, союз ионийских полисов не выглядел бы титаном на глиняных ногах, ибо они объединились бы вокруг царя, потомка Геракла.

– Разве важно лишь происхождение объединителя?

– Я, кажется, понимаю почтенного Апеллеса, – сказал Бакид, – через пару лет начнут говорить: «Да кто такой этот Антигон? Он даже не иониец!» Циклоп напрасно делает ставку на власть народа, который и дальше будет избирать его вождём. Ему, поистине, лучше сделаться тираном.

– Вроде того, против которого ты боролся? – ехидно поинтересовался агораном.

– Тиран тирану рознь.

– Тем хуже для союза, – сказал Лисипп, – если он держится лишь на одном человеке, который, увы, смертен. А что будет после него? Опять раздрай, смута? Под которую нас всех снова пережуют персы.

– Вот и выходит, – подытожил Апеллес, – что нам просто необходим царь, верховенство которого неоспоримо и его наследники законны и признаются всеми. Как не зови Антигона – верховным стратегом, гегемоном, тираном, а всё равно его власть будут постоянно ставить под сомнение. Царь нужен.

– В Македонии, почтенный Апеллес, – сказал Аристон, – это просто делается.

– Я заметил, – усмехнулся художник, – сколько царей у вас за последнее время сменилось? Царь, которого избирает войско, в наших глазах всего лишь очередной тиран. А это – разные вещи. Нет, царь нужен такой, про которого сами боги скажут – вот он, истинный.

– Где бы такого взять? – протянул кто-то из гостей, прежде не принимавший участия в беседе.

– Я против царей, – сдвинул брови Бакид, – надеюсь, Циклопу хватит ума не объявлять себя царём.

– Вот и первый смутьян, – кивнул Лисипп, – я же говорил, будут разброд и шатания.

Эллины обожали застольные беседы, потому и смешивали вино с водой или мёдом, чтобы подольше оставаться трезвыми. Дар Диониса возбуждал, подстёгивал речь, но ослабленный, не валил с ног слишком быстро. Заметив, что гости уже большей частью оставили трапезу и вытирают жирные руки кусками мягкого тёплого хлеба, Лисипп объявил:

– Не пора ли нам выбрать симпосиарха?

Царём пира избирали человека острого ума, способного увлечь гостей игрой или состязанием в пении, риторике. Инициатива наказуема: хозяину не удалось отвертеться от этой «должности» и, по правде сказать, справедливо, ведь он здесь был единственным, кто знал всех присутствующих.

Скульптор совершил возлияние Дионису и продекламировал:

– Мил мне не тот, кто, пируя, за полною чашею речиТолько о тяжбах ведёт, да о прискорбной войне;Мил мне, кто, Муз и Киприды благие дары сочетая,Правилом ставит себе быть веселее в пиру^[46].

Рабы наполнили чаши гостей и те дружно выпили, подарив несколько капель богам. Музыканты, незаметно возникшие в мегароне, расположились у стен, ударили в тимпаны. Запели флейты. Гости оживились: в зале, перед пиршественными ложами появилась Таис. Она была одета в золотистую короткую эксомиду, открывавшую правую грудь. Чёрные волосы, достающие почти до пояса, заплетены в две тугих косы, совсем не в обычае гетер, укладывавших их в более сложные причёски. В правой руке афинянка держала короткий меч. В левой – небольшой тонкий жезл с подвязанной к нему длинной алой лентой. Таис двигалась в такт музыки с кошачьей грацией, а лента, тоже пребывающая в постоянном движении, обвивала гетеру по спирали, образуя своеобразный кокон, из которого время от времени выскакивало стальное жало. Девушка кружилась на носках, временами замирая на кончиках пальцев, с такой лёгкостью, словно не весила ничего. Полы эксомиды развевались, отчего у гостей захватывало дух.