Круги на воде (СИ), стр. 42

– Почему ты спас меня? Почему, как мать родная, вокруг хлопочешь? Чем я это заслужил?

Поликсен усмехнулся.

– Ничем, паря. Ничем. Не бери ты в голову.

Андроклид нахмурил брови.

– Не могу я понять никак…

– Да что тут понимать. Только голову ломать.

– Скажи дед, а то точно башка расколется.

Поликсен грустно усмехнулся.

– Сын у меня был… – он посмотрел на македонянина, на лице которого отразилась некая, как тот думал, догадка, и оскалился, – на тебя совсем не похож.

Андроклид фыркнул. Поликсен покачал головой и вздохнул.

– А может похож… Был бы… Не дожил он до твоих лет, совсем мальчишкой Танат забрал… И жену, мать с отцом…

– Что же случилось?

– Фиванцы убили.

– Фиванцы? Когда это было?

– Давно, – ответил старик, – во время Беотийской войны^[43], когда фиванцы разрушили Орхомен.

– В Фивах же тогда в большой власти был Эпаминонд? – напряг память Андроклид, – спартанцев бил. Я слышал о нём лишь славословия, что-де – величайший полководец…

– Не отнять, – кивнул головой Поликсен.

– Как же получилось, что он убивал женщин и детей?

– Не он, – старик рассеянно посмотрел на потрескивающую лучину, – и без него нашлось кому. Он всего лишь не мешал…

Он был богат. Очень богат и знатен. Самонадеян и глуп. Все они тогда оказались глупцами, лучшие люди Орхомена. «Хватит под ярмом Фив ходить! Станем жить своим умом!».

И стали. Не учли, что имеют дело с теми самыми фиванцами, которые спартанцев при Левктрах так расколошматили, что у тех веки дёргаются до сих пор, когда вспомнят. Спартанцы. А тут какой-то Орхомен. Побунтовать решил против господина. Сразились, как запишут учёные мужи, сочувствующие побежденным, неудачно. Побили Фивы Орхомен. И наказали. Что такое, Орхомен? Город-раб. Город разрушили, жителей частью к Харону, частью на рынки. Аристократов казнили прилюдно. Один он уцелел, Поликсен. Для того, чтобы тридцать лет в соломенной хижине сидеть. И чего руки на себя не наложил? Труслив оказался, видать. И чем старше, тем трусливее… Ну-ка, кто это такой храбрый судит?

Сначала жил мечтой о мести, да через два года мстить стало некому. Пали Эпаминонд с Пелопидом. В боях оба, смертью славной. А Поликсену что делать? На болоте гнить, подвывая: «Сдохните, Фивы»?

Андроклид внимательно слушал, не перебивая. Он уже догадывался, что к чему.

– А потом пришёл Филипп. И наказал Фивы, повелел Орхомен восстановить. Я домой вернулся. Пусть и дом-то давно уже пеплом обратился и родни никого, а все одно – родина. Я барана в благодарственную жертву Гераклу, предку македонянина, принёс. Да только Филиппа зарезали, как того барана. Я за упокой души его выпил. А Фивы-то опять поднялись, вот ведь, верно говорят, говно не тонет. Но Зевс мои молитвы все же услышал. Пришёл Александр и опять наказал Фивы. Вот уж, воистину, за все. Я среди судей был. Как один проголосовали – городу этому, не быть!

Поликсен вздохнул.

– Потом, что было, сам знаешь. А вот того не знаешь, что за время вашего стояния у Врат, в Беотии два сражения случилось. Малых, конечно, не чета той бойне, куда тебя угораздило. Так, не сражения даже – стычки. Недобитки повылазили, афиняне за них горой, ну и опять козла отпущения нашли – Орхомен, Платеи, Феспии. Все бывшие фиванские подданства обратно удавкой тянут. Уж от господина руины одни, а всё равно…

Андроклид молчал, обдумывая слова старика. Тот внимательно смотрел на него, потом продолжил:

– Я наблюдал за битвой. Как вы одолевали, как вас одолели. Громовержцу трёх баранов обещал, обойдётся. Подумал, не спасу никого, так хоть командира вашего на костёр, его храбрости достойный, возложу. Не смог я сам отомстить, хотя бы так отблагодарю тех, кто за меня отомстил. Да видно, боги от вас, македоняне, тоже отвернулись…

Андроклид закрыл глаза.

Он смог встать с постели, когда среди ветвей уже вовсю пропархивали мокрые пушистые хлопья, мгновенно исчезающие в соприкосновении с, чуть дрожащей, гладью Кафиса. Зима выдалась многоснежной, редкость в этих краях. Дороги и перевалы замело, здоровый не пройдёт, а тут костыль при хромой ноге. Да и куда вообще податься? Что в Ойкумене-то происходит? Спас ли Кратер остатки войска? Как подумаешь, чем разгром при Фермопилах мог обернуться…

Поликсен вывез его с поля боя не в Орхомен, а в ту самую, как он выразился, «берлогу», где обитал все гоы от разрушения родного города до его восстановления Филиппом. Объяснил – спокойнее здесь.

Когда Андроклид уже сносно ходил (с палкой, но все ещё не оставляя надежды, что хромота со временем уйдёт), вместе с Поликсеном они побывали в Китинии, что в Дориде, ближайшем городе. Там, посидев в таверне, потолкавшись на агоре, последние новости узнали. Нерадостные новости. Не было теперь у Андроклида родины. А что было? Говорят, Кратер ушёл в Эпир, к царю, которому все они присягали.

Куда ещё идти? Некуда.

Не знал македонянин, как спасителя отблагодарить, карманы пусты, да и не взял бы тот денег. Допытывался Андроклид:

«Какую службу сослужить тебе, дед?»

Тот только отнекивался.

«Какую службу? Иди уж, парень, живи лучше, чем я. Не прячься в нору, до последнего за родину бейся».

Андроклид открыл глаза и потянулся. Отдохнул малость, пора и дальше путь держать.

Не найдя другого способа выразить признательность, он, как смог, помог старику подлатать обветшавшую хижину. Измучившись за зиму ожиданием, он рванулся в дорогу, едва началось таяние снегов. Отговаривал его Поликсен обождать, да без толку. Махнул рукой, благословил. Выбранил дурака, рассыпающегося в благодарностях, за пустословие. Простились.

Ушёл Андроклид в Эпир. В сущности – куда глаза глядят. В антестерионе пересёк всю Этолию, дошёл до реки Ахелой, её берегом спустился до устья Инаха и пошёл вверх по течению. Незаметно пересёк эпирскую границу. Собственно, не было её, границы-то. Просто местные племена знали, что гора, под которой живут эвританы – это Этолия. А следующая принадлежит долопам – там Эпир. Размытый рубеж.

Поликсен дал македонянину в дорогу кое-каких припасов, но тот берег их, рыбу ловил, силки ставил. Временами встречал Андроклид местных. Они не пытались вредить ему, кто станет опасаться хромого. В некоторых селениях даже встречали, как гостя, доброжелательно, узнав, что он македонянин. От воинского снаряжения у него остался льняной панцирь со вшитой бронзовая бляхой, звездой Аргеадов. Кормили, плату не спрашивая. Заметил Андроклид, что к македонянам здесь отношение сочувственное. Никакого злорадства. Филипп уж точно доброго слова от эпиротов не заслужил, но то дело царей, а простой люд наслышан, что македоняне теперь союзники, привели войско, присягнули и Александру, и наследнику его. Царь многих в стражи границ определил. Не погнушались, служат.

Вот эту стражу и посчастливилось встретить Андроклиду. Он некоторое время колебался, куда идти. Берег Инаха привёл бы его в эпирскую Халкиду, но сердце подсказывало, что встреча со своими более вероятна в Додоне. Пошёл в Додону. Добрые люди путь указали.

До столицы царства по прямой уже недалеко было, орёл за пару часов долетит, если не меньше, но человеку ползти по дороге, петляющей в ногах гор – два дня. Хромому Андроклиду – все три.

Из-за ближайшего поворота донеслось лошадиное фырканье. Андроклид не удивился. Здесь, в срединных долинах, довольно многолюдно, селений побольше, чем в Долопии. На дороге показались люди. Десятка два. Вьючная невысокая лошадка, ведомая в поводу, пара мулов. Все люди с оружием, с походным скарбом. Щиты на плечах или за спинами, шлемы на ремнях подвешены к поясам, на головах македонские береты-каусии.

Давно уже ждал Андроклид этой встречи, а как случилась, так и встал столбом, дар речи потерял. Откинул полу плаща, прикрывавшую голову.

Передний из македонян озадаченно замедлился, пристально всматриваясь в бородатое лицо Андроклида. Тот стоял и улыбался, дурень дурнем. Предводитель воинов вдруг столкнул с плеча на землю щит, выпустил копьё. Неуверенно шагнул вперёд, раз, другой. И, вдруг, побежал.