Круги на воде (СИ), стр. 31

Царица зябко поёжилась, обхватила руками обнажённые плечи. Неодетая выскочила на воздух. Холодно, но внутрь, в обогретую жаровнями на треногах комнату возвращаться Клеопатра не торопилась. Вздохнула полной грудью обжигающий лёгкие воздух, в котором поблёскивали еле заметные глазу искорки. Как бы фонтан-то во внутреннем дворике не замёрз.

Эта зима выдалась многоснежной. Перевалы в горах завалило, не проехать, не пройти. Здесь все иное. Пелла стоит на равнине, и снег там землю укрывает раз в пятьдесят лет. Чаще бывает, что навалит за ночь, но не долежит покрывало до следующего полудня. Зима дождливая, слякотная. От Пеллы далеко до гор Верхней Македонии, а здесь, в Эпире, куда не кинь взгляд, в заснеженный хребет упрёшься.

Клеопатра не горевала по просторам Эмафии, горы завораживали её, притягивали взор. И люди здесь совсем иные, гордые, сильные. Повадками на линкестийцев похожи. Как и у тех, под тонким, едва заметным эллинским налетом дремлет не изжитая ещё горская варварская страсть.

При дворе Филиппа, Александра Эпирского не спешили воспринимать всерьёз. Он представлялся македонской знати человеком мирным, неопытным, а оттого слабым. Эпир давно не вёл больших войн, жители его не спешили высовываться за пределы своего орлиного гнезда. Однако, когда Олимпиада с сыном, вконец рассорившись с Филиппом, бежали, одна в Эпир, другой в Иллирию, и молосский царь, решив поддержать сестру, принялся бряцать оружием, Филипп, нет, не испугался, конечно, но и не отмахнулся от угрозы. Не свалил на Антипатра, разрешил конфликт сам. Перед походом в Азию, ему совсем не улыбалось поиметь на границах враждебно настроенную змею. Вот кого-кого, а жену свою Филипп знал хорошо. Что бы ни говорили злые языки про их давно холодную постель, как ни сторонился царь Олимпиады, но, как опытный стратег, предпочитал знать о враге намного больше, чем тот позволял. И, хотя его приближённые частенько отпускали пренебрежительные высказывания в адрес эпирского царя, его Филипп тоже оценил по достоинству. Эпир был замирен династическим браком. Македонский царь разрешил возвратиться Олимпиаде, встретил её, как царицу, помирился с сыном.

Нет ничего страшнее, злопамятнее, оскорблённого горца, это Клеопатра хорошо затвердила, прожив здесь два года. Быстро поняла, что её муж и царь не безвольная кукла, как считали македоняне, и игрушкой в руках более могущественных людей не станет. Он мужчина и воин. Вот только от матери он её не мог защитить, ибо очень любил сестру и не в силах был разорваться между двумя дорогими его сердцу женщинами. Да ему и в голову подобное не приходило, ведь он мужчина, а они часто не способны разглядеть многих вещей, что только женщины видят и чувствуют. Вот и Александр не ощущал, как дрожит ладонь жены в его руке, в присутствии Олимпиады.

Клеопатра совсем окоченела. Кристально-чистый горный эфир пьянил сильнее неразбавленного вина, что довелось ей как-то попробовать, в шутку уболтав мужа. Она уже собиралась вернуться, как взгляд её невольно скользнул по ложбине между горой Томар, у подножия которой раскинулась священная дубовая роща Додонского Зевса, и соседней. Царский дворец стоит на возвышении и выстроен так, что с балкона гинекея окрестности хорошо видны не меньше чем на десять стадий. Клеопатра часто бывала здесь, разглядывая склоны гор. Разгоняла скуку во время вынужденного зимнего затворничества. На белом фоне даже олень, выйди он на опушку священной рощи, виден отлично, а уж пушистая огнёвка-лиса и подавно. Редко звери подходят так близко к человеческому жилью, а потому увидеть их отсюда, прямо с балкона – особая радость. Вот и сейчас зоркие молодые глаза Клеопатры разглядели на снегу медленно приближающуюся тёмную точку. Ещё одну. И ещё. По дороге, ведущей в эпирскую Халкиду, шли люди. Много людей. Их число прирастало десятками, сотнями, выходящими одна за другой из-за поворота дороги, петляющей у подножий горных отрогов.

Не только у царицы острый глаз – протяжно затрубил рог. В комнате заплакал проснувшийся Неоптолем и Клеопатра поспешила к его колыбели. Не её дело печься о приближающемся войске, то мужчин забота, а у неё поважнее занятия есть.

Предание гласило, что именно в Эпире обосновались, спасшиеся во время Великого потопа, Девкалион и Пирра, от которых пошло новое поколение людей. Много веков спустя, Неоптолем, сын Ахилла, величайшего героя, явился сюда во главе своего племени, захватил страну и положил начало царской династии Пирридов. Род его именовался так потому, что рыжий Неоптолем звался в детстве Пирром^[32]. К тому же одного из своих сыновей, рождённых от Ланассы, правнучки Геракла, он назвал этим именем.

Следующие поколения Пирридов впали в варварство и утратили единовластие над Эпиром. В стране соперничали несколько племён: молоссы, феспроты, афаманы, хаоны, долопы и тимфеи. Долгое время сильнейшими считались хаоны. Они жили на северной границе Эпира, соприкасаясь с иллирийцами, и вели с ними постоянную войну.

Так продолжалось до греко-персидских войн, после которых племя молоссов и род Пирридов вновь принялись, шаг за шагом, возвращать себе утраченное влияние. Царь молоссов Таррип ещё юношей, задолго до наследования своему отцу, некоторое время жил в Афинах. Взойдя на престол, он объединил страну, дал племенам эллинские законы, а многие обычаи горцев, вроде кровной мести, запретил.

Потомком Таррипа был царь Алкета, сыновей которого звали Арибба и Неоптолем. Ариббе, ставшему царём, боги послали двух сыновей – Алкету и Эакида.

Из них царь Арибба более всего выделял младшего. Старшего сына, имевшего отвратительный, вспыльчивый нрав, он считал недостойным царствования и отправил в изгнание. Наследником царь назначил Эакида, но отцовское царство тому не досталось. После смерти Ариббы в эпирские дела вмешался Филипп. Он возвёл на трон сына Неоптолема, Александра, на сестре которого был женат.

Эакид против двоюродного брата бороться не стал и вообще ни полсловом, ни мимолётным жестом не выказывал недовольства. В государственных делах он принимал живейшее участие, и Александр считал его надёжной опорой трону и своему наследнику. Разумеется, с приглядкой, ибо беспечный монарх рискует стать последним в династии. Но Эакид не давал поводов усомниться в своей верности. Будучи правой рукой Александра, он замкнул на себе столько дел, что царь иногда просто диву давался, как брат все успевает. Вот и сейчас стражи границ первым делом прибежали к Эакиду, а тот, выслушав донесение, поспешил к царю.

Братья встретили пришельцев у городских ворот. Несколько сот человек, уставшие, замёрзшие, едва волочили ноги. Впереди колонны, завернувшись в тёплый плащ и натянув на уши македонский берет-каусию, шёл Полиперхонт. Братья переглянулись.

– Это конец, – прошептал Александр.

Эакид кивнул.

Старик приблизился и остановился, медленно переводя взгляд с Александра на Эакида и обратно. Выпростав из-под плаща правую руку, князь приложил её к груди и поклонился.

– Царь… – голос Полиперхонта дрогнул, – ты видишь перед собой Македонию. Все, что от неё осталось… Нашей родины нет более.

Александр молчал, обозревая строй, нет, не строй, толпу воинов за спиной стратега. Они глядели отстранённо, равнодушно. Часть ещё сохраняли подобие военного отряда, опираясь на копья и снятые с плеч щиты. Другие не имели оружия и доспехов. Воинов в них можно было признать лишь благодаря кожаным ранцам для вещей, введённым Филиппом в качестве замены неповоротливых войсковых обозов. Заорал осел, его огрели палкой. Македоняне без интереса, пустыми, холодными глазами смотрели на эпирского царя, который видел перед собой лишь бесплотные тени тех, кто ещё вчера наводил ужас на всю Элладу.

– Сколько вас? – нарушил молчание Александр.

– Тысяча восемьсот сорок шесть, – без запинки отчитался Полиперхонт, – на время утренней переклички. Здесь все – гипасписты, педзетайры, гетайры, аконтисты. Все вперемешку. Все, кто не захотел лечь под Линкестийца, да подохнет этот сучий выблядок гнусной смертью!