Круги на воде (СИ), стр. 29
Ещё за тот трюк со шлемом царя, некоторые гетайры, кто в пылу битвы видел побольше, да ещё голову на плечах имел не только чтобы есть и зевать, прозвали Птолемея Сотером, Спасителем. Разве не справедливо? Не надень он тогда этот шлем, не крикни: «Царь жив!», – как бы оно все обернулось? Третий раз Лагид выручает доверившихся ему людей. Правда, про серебро лишь единицам известно, но зато договор с наёмниками у всех на устах. Птолемей раздулся от важности, как бычий пузырь, однако, едва войско миновало Пергам, на том, недоброй памяти, совете, ему этот самый пузырь прокололи.
Несмотря на обиду, он не отказался возглавить авангард из двух ил «друзей» и первым ворвался в предместья Эфеса возле Цитадели, расположенной в северной части города.
Картина, которую Лагид там увидел, потрясала: горожане штурмовали Цитадель, и та уже была на грани падения. Не впечатляет? Скажем иначе: вооружённые, чем попало, не защищённые даже плохонькими доспехами, необученные люди, наспех сооружённым тараном, били в ворота крепости, лезли на стены, защитники которых уже склонялись к тому, чтобы сдаться. Да, защитников горстка, но если бы этой горсткой командовал смелый и опытный полководец, сумевший бы вдохнуть в своих людей боевой задор и уверенность в своих силах… Тиран Эфеса подобными качествами явно не обладал.
Накануне Мемнон вышел победителем из уличного сражения, но теперь, когда родосец уносил ноги, бросив Сирфака на произвол судьбы, народ намеревался припомнить тирану все притеснения, казни и грабёж сокровищницы храма Артемиды, знаменитого на весь мир Чуда Света.
Даже в самые тяжкие времена неудачного восстания против персов полтора столетия назад, богиня хранила город. Эфес имел репутацию самого свободолюбивого из ионических городов. Попав под власть персов при Кире Великом, город восставал дважды и, в конце концов, освободился, после чего почти столетие сохранял независимость. Он вновь был присоединён к царству наследников Кира по условиям Анталкидова мира, когда коварные спартанцы, не желая упускать ускользающую гегемонию в Элладе, продали ионические города персам, получив за это золото и гарантии невмешательства Персии в свои дела. Но и тогда эфесцы продолжали верить своей богине и надеяться на избавление. А потом один тщеславный ублюдок, да исчезнет его имя навсегда из разговоров мужей, спалил храм дотла, желая прославиться (правда, ходили разговоры, что он пожаром заметал следы похищения храмовой казны), и богиня покинула Эфес… Больше двадцати лет прошло, но до сих пор храм не восстановлен в былом величии. Одно название осталось. Оттого и свалились неисчислимые бедствия на эфесцев. Но все когда-то кончается и плохое в том числе.
Македонский авангард вступил в город почти одновременно со сдачей Цитадели. Народ ликовал, но, тем не менее, Птолемея заметили своевременно. Встревоженные возгласы перекрыли шумное веселье, горожане ощетинились копьями. Лагид поднял обе руки вверх.
– Мы пришли вам на помощь! Мы пришли освободить Эфес!
– Кто вы такие?
– Это же македоняне!
– Антигон пришёл! Антигон Одноглазый!
– Слава Антигону!
Птолемей несколько оторопел от этих восхвалений. Он, признаться, никак не ожидал, что слава освободителей Ионии обгонит их. Горожане оказались прекрасно осведомлены о том, кто и в каких силах ведёт войну против ненавистных персов.
Ещё Филипп провозглашал, что его поход имеет целью пересмотр Анталкидова мира. За это эфесцы заочно поставили ему статую в храме Артемиды. Вернее, в том, что от него осталось. Простояла она, правда, недолго – люди Сирфака сбросили её с постамента и разломали на мелкие куски. Слова своего отца повторил и Александр, а вслед за ним Антигон, ибо не нужно иметь семь пядей во лбу, дабы догадаться, что Анталкидов мир – заноза в пятке Ионии. Кто пообещает её вытащить, за того ионийцы встанут горой. Вот все поочерёдно и обещают. И каждый раз в ответ всеобщее ликование. Пожалуй, немногие успели задуматься, что двое обещавших уже покойники, а у третьего сил – кот наплакал.
С последним обстоятельством активно боролся Птолемей. В освобождённых городах он развернул такую мощную пропаганду, превознося до небес славу, воинские таланты и личную доблесть своего старшего товарища, что уже сам готов поверить был, будто за его спиной не четыреста всадников, а стотысячная рать. Однако – вот они, плоды. Он, Птолемей, вступает в Эфес, не обнажив меча. Вступает под музыку, что творят тысячи человеческих глоток, в едином порыве орущих:
– Славься Артемида Гегемона, Артемида Ведущая, что проложила путь доблестному Антигону Монофтальму, освободителю Эфеса!
Хорошо звучит. Правда, Птолемей Сотер – мелодичнее.
8. Змея у колыбели
Эпир. Зима
– Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой.Ободрись, встречай их грудью, и ударим на врагов!Пусть везде кругом засады – твёрдо стой, не трепещи.Победишь – своей победы напоказ не выставляй,Победят – не огорчайся, запершись в дому, не плачь[28].
Женский голос тягуче звенел, как пустая серебряная чаша, когда пирующий ногтем отбивает по её краю ритм застольной песни. Малыш таращил испуганные голубые глазёнки, не понимающие, зачем его так неудобно трясут под эти странные, совсем не баюкающие звуки. Вот и мокрый блеск в двух, небесной чистоты, озерках. Маленькая ладошка упирается в лицо матери, отталкивает.
– Спи, спи. Что же ты? Зачем же гнёшься, я ведь тебя уроню!
Мальчик захныкал.
– Дейпила, он не горячий? Мне показалось, виски, как кипяток!
– Позволь мне, госпожа.
Второй голос – не кубок, серебряный колокольчик. Влажные губы нежно касаются детского лба.
– Нет, госпожа, лоб не горячий. Тебе показалось, госпожа. Так бывает.
– Ты уверена? – в густом звоне робкие нотки надежды.
– Уверена, госпожа. Позволь, я уложу его, он устал.
Клеопатра отдала сына кормилице и тихонько отошла в сторону. Дейпила качала ребёнка совсем иначе, мальчик сразу перестал хныкать.
– Прилетела ласточка
С ясною погодою,
С ясною весною.
Грудка у неё бела,
Спинка чёрненькая.
Что ж ей ягод не даёшь
Из дому богатого?
Дашь ли в чашке ей вина,
Сыру ли на блюдечке
И пшенички?
И от каши ласточка
Не откажется[29].
Звон серебряного колокольчика сплетался в мелодию с переливами пастушьей свирели. Клеопатра зачарованно слушала. Малыш, засыпая, щупал обнажённое плечо кормилицы. Он был сыт, ему тепло, сухо и спокойно. Он устал, но мама песней объяснила ему, как отдохнуть. Глаза закрылись сами собой, и он ровно засопел.
«Мама…»
Клеопатра вздрогнула.
«Это ведь я – мама!»
Почему же у неё на руках мальчик выгибается и плачет, а у этой девушки, все достоинство которой – полные груди, спокойно спит? Это ведь не она рожала её обожаемого мальчика. Боги, почему так?!
Стараясь не шуметь, Клеопатра вышла из покоев на балкон гинекея. Внизу, во внутреннем дворике, тихонько журчал маленький фонтан в центре обложенного мрамором бассейна.
В Пелле был такой же и даже фигура рыбоногого Тритона, трубящего в раковину, похожа. Только в Пелле ещё стояли рядом её качели с резным кипарисовым сиденьем, подвешенным на цепочках, увитых плющом. Она качалась, смеялась, бегала наперегонки с Кинаной, а с балкона за ними без улыбки наблюдала чужая женщина. её мать…
«Неужели и мне такая же судьба?»
А память услужливо подсовывает говорящую маску: