Круги на воде (СИ), стр. 27

– Пограбить? Это при дворе Великого царя такое мнение? Или так считает Ватафрадата? Это заблуждение, племянник. Они не грабить остались. Какими силами я должен воевать с македонянами? Эта «толпа нищих», как ты выразился, вчера едва не вышвырнула меня из города. Я потерял двести человек в уличных боях! Местные олигархи, шавки Сирфака, бегут из Эфеса, никто не желает сопротивляться. У меня осталось всего три тысячи бойцов, а положиться я могу, в лучшем случае, едва на половину из них. Мне донесли, что македонян десять тысяч. Как, скажи мне, я должен противостоять им, когда мне в Эфесе нож нацелен в спину?

У Фарнабаза борода оттопырилась вперёд от удивления, а глубоко посаженые чёрные глаза расширились.

– Десять тысяч? Так много? Проклятье, этот лжец Агис говорил – их в три раза меньше! Собака…

– Антигон, очевидно, смог удержать наёмников, кто-то ещё присоединился. Не удивлюсь, если мои шакалы переметнулись.

– Я могу послать на берег только тысячу…

– Этого не хватит даже, чтобы замирить город. Я ухожу в Милет и организую оборону там.

– Хшаятийя не позволит сдать город без боя! – вспыхнул Фарнабаз, – нам снимут головы…

– Погоди-ка немного, – перебил его Мемнон.

Родосец подозвал раба.

– Мои вещи ещё не погрузили?

– Нет, господин!

– Принеси царский указ.

Раб убежал, но возвратился очень быстро. За время его отсутствия флотоводец молчал, хищно раздувая ноздри и подозрительно поглядывая на дядю, который, ожидая раба, вернулся к руководству погрузкой.

– Вот, господин.

Мемнон развернул перед носом Фарнабаза папирус с большой царской печатью. Двуязыкий текст гласил, что Хшаятийя хшаятийянам Дараявауш, третий с таким именем, арий из ариев, друг правды и справедливости, милостью Ахура Мазды властитель Парсы, Вавилонии, Бактрии, Согдианы, Египта, Финикии, Лидии, Мидии, Фригии и прочая и прочая, назначает Мемнона-родосца караном Малой Азии до Тавра с полномочиями вести войну, вершить власть и суд. Все военачальники и хшатрапавы Мизии, Лидии, Фригии, Карии и Памфилии должны подчиняться Мемнону, помогая ему во всём.

Фарнабаз, если что и собирался сказать, все слова растерял.

– Будет, как я решу, Фарнабаз. А я решил защищать Милет.

Эфес напоминал котёл с кипящей водой. Крышка подрагивала все сильнее, выпуская пар, и грозила в скором времени улететь. В таком состоянии город пребывал уже несколько месяцев, с тех пор, как сюда прибежал родосец с остатками побитого войска сатрапов. Уже не первое десятилетие эфесцы жили под пятой тирана Сирфака. Жалкий вид людей Мемнона вселил в души многих надежду, что с помощью Александра удастся сбросить персидское ярмо. Несколько дней миновали в ожесточённых уличных стычках демократов и олигархии, но потом пришло запоздалое известие о гибели царя и сторонники Сирфака воспряли духом. Лидеры народной партии были схвачены, многие казнены.

На некоторое время в городе наступило затишье. Об оставшихся в Азии македонянах ничего не было слышно, зато с запада приходила новость за новостью, одна удивительнее другой. Сначала Мемнон порадовался междоусобице в Македонии, потом огорчился, что она так быстро закончилась. Родосец встречался со спартанцем Агисом и эвбейцем Харидемом, обсуждал с ними планы войны против Антипатра. Месяц назад пришло сообщение о разгроме македонян при Фермопилах, но радость оказалась разбавлена изрядным привкусом горечи: одновременно пришли вести с севера, Антигон без боя взял Даскилий, оставленный гарнизоном.

Сначала Мемнон не слишком переживал, но поскольку стратегом был опытным, то заранее озаботился рассылкой лазутчиков. Их донесения ввергли родосца в беспокойство. Антигон каким-то образом увеличил своё войско и шёл на юг. Не просто шёл – летел под лозунгом освобождения Ионии от персов. Дескать, священная идея Ификрата и Филиппа должна быть воплощена и неважно, как зовут полководца, исполняющего заветы великих.

Н-да… «Все остаётся без изменений, поменялось лишь имя царя!» Живучи, твари и упрямы. Задумаешься тут.

Один за другим небольшие города сдавались македонянам. В Эфесе снова зашевелилась чернь, и опять начались уличные столкновения. Проклятье, эти ублюдки, не имеющие даже доброго оружия, дерутся всяким дубьём, будто сами боги на их стороне!

Великий царь подкреплений все не шлёт, ограничился указом, наделившим Мемнона исключительными полномочиями. При этом Дарий на всякий случай оставил при дворе жену родосца, Барсину, чтобы у новоиспечённого карана мысли текли в нужном направлении.

Наступила осень, а с ней в Эгеиду ворвались холодные ветра. Посейдон на них сердился и буйствовал, отчего крутобокие торговые парусники мотало по свинцовым волнам, как ореховую скорлупу. Длинные, плоскодонные боевые корабли, выйдя в такую погоду в море, рисковали зачерпнуть бортом через отверстия для весел нижнего ряда, которые приходилось закрывать кожаными заплатами. Гребцов двух верхних рядов ежеминутно обдавало холодными солёными валами, грозящими опрокинуть триеру. Корабль то взмывал вверх, подставляя борта холодному дыханию Борея, то срывался вниз с крутого гребня, проваливаясь в пучину. А если Посейдон подхватывал триеру двумя пальцами, за нос и корму, душа моряков уходила в пятки от страшного стона, который издавал корабельный киль, трещавший от напряжения.

Только самоубийца сейчас выйдет в море на триере-афракте, низко сидящей, открывавшей свои обнажённые ребра всем ветрам и волнам. Это всё равно, что пускаться в плавание на плетёной корзине. Немалую долю в эллинских военных флотах до сих пор составляли именно афракты, ибо отличались дешевизной и быстротой постройки.

Персидский флот, безраздельно властвовавший в море, состоял в основе своей из финикийских кораблей, более приспособленных для дальних всепогодных переходов, но и он готовился встать на зимовку. Ватафрадата выбирал гавани. Хотя у него четыреста триер и двадцать тысяч воинов, помогать Мемнону он не спешил, склонялся к приуменьшению опасности на суше. Его больше беспокоил македонский флот, который хоть и значительно уступал в численности персидскому, головной боли вполне мог прибавить.

В сложившейся ситуации родосец выводил гарнизоны отовсюду, собирая силы в кулак. Несколько лет назад ему вместе с покойным братом Ментором довелось пожить при дворе Филиппа, когда братья и их друг-родственник Артавазда неудачно попытались немного побунтовать против Великого царя и вынуждены были спасаться бегством. В Пелле Мемнон свёл знакомство со многими военачальниками македонян, в том числе и с Антигоном. Родосец знал, что его противник опытен, умён, но предсказуем, в отличие от Александра. Стратег не станет распылять свои весьма небольшие силы и нанесёт удар в одном месте. Оба полководца оказались в схожей ситуации: и тот и другой оставили без защиты несколько городов. Это обстоятельство играло бы на руку Мемнону, ибо он имел флот для перемещения войск в тыл противнику, однако, как раз сейчас подобные маневры невозможны, так что преимущество пропадало впустую. В выигрыше, таким образом, македонянин: родосцу ещё надо поскрести по сусекам, стягивая войска к Милету.

Все бы ничего, но бунты ионийцев придавали Антигону сил, к тому же Мемнону пришлось оставить без защиты Сарды. Одно успокаивало – македонянин, по сообщениям лазутчиков, шёл вдоль побережья, не рисковал соваться вглубь страны.

Знать бы Мемнону, что он балансирует на острие ножа, ибо помимо «предсказуемого» голоса Антигона, мысли в палатке стратега звучали довольно неожиданные. В духе покойного царя:

– Надо брать Сарды, – упорствовал Птолемей, – в первую очередь. Как ты не понимаешь?! Деньги решают все! Появившись с лидийской казной на Тенаре, мы удвоим, утроим нашу численность!

– Допустим, – лицо Антигона оставалось бесстрастным уже битый час. Как ни старался Лагид расшевелить стратега, какие только доводы ни приводил, того ничто не прошибало. Он давно уже принял решение и, терпеливо отбиваясь от эмоциональных наскоков Птолемея, лишь убеждался в его правильности, – допустим, Сарды мы возьмём. Забудем пока, что акрополь Сард стоит на отвесной скале, город окружён тройной стеной и имеет репутацию неприступного. Сейчас я не буду спрашивать тебя, какую стратигему ты измыслишь, чтобы осуществить свою идею. Пусть, мы взяли Сарды. Дальше что?