Круги на воде (СИ), стр. 21
Этолийских гоплитов это не остановило, они продолжали давить на фланг македонян, который постепенно сминался, растягиваясь в клин. Уже Медону и стоявшим за ним бойцам приходилось все сильнее отклоняться вправо, только Андроклид, оставшийся в одиночестве на вершине тупого угла, в который превращался правый край фаланги, ещё недавно геометрически идеальный, продолжал ритмичными толчками сариссы сдерживать напор врага.
Повсюду треск, лязг, хрип, рёв. Перед глазами мельтешат оскаленные, брызжущие слюной, перекошенные бородатые лица. Один из гоплитов, протолкался-таки почти вплотную к Андроклиду, взмахнул копьём, но ударить не успел: стальная змея ужалила его прямо в рот, декадарху опять помог кто-то из задних.
Откуда-то слева по рядам этолийцев пошла волна воодушевления. Декадарх не видел, что там происходит, но необъяснимо ощутил нарастающий жар в той стороне. Противник прорвался на расстояние удара и длинные копья македонян стали проигрывать более подходящему для ближнего бою оружию эллинов. Большие глубокие гоплоны прикрывали этолийцев гораздо надёжнее малых и лёгких, почти плоских щитов-асписов. Недаром в Пелопоннесскую войну эллины почти полностью отказались от доспехов – щит казался более надёжным средством сохранения жизни в схватке фаланг, да и он несравнимо дешевле панциря. Неопытные воины, занимающие задние ряды, и сейчас идут в бой, одетые лишь в эксомиды, хитоны, что застёгиваются только на левом плече. Щит и простой колоколовидный шлем-пилос, столь любимый спартанцами – вот все снаряжение этих бойцов. Однако после Мантинеи все армии вновь стали обряжать первые ряды в панцири и по большей части дорогие кованые, изображающие мускулатуру мощного атлета.
Так был облачен и первый из этолийцев, кто смог, наконец, пробиться к Андроклиду, счастливо избежав македонских копий. Эллин ударил копьём сверху вниз, наконечник скользнул по щиту декадарха и ушёл в сторону, едва не пропоров бедро. Ответить Андроклид не мог, сарисса слишком длинна. Бросить? Эллин замахнулся снова. Не успевший принять решения декадарх (по правде сказать, его голова была сейчас совершенно свободна от каких-либо мыслей, а «думали» за хозяина тренированные мышцы), качнул копьём слева направо, не пытаясь уклониться от удара. Древко, безвредно для здоровья, врезалось в прикрытую шлемом голову гоплита, и тот промахнулся.
Декадарх ощутил, что тяжесть в руках уменьшилась, и массивный подток сариссы перевешивает назад. Это могло означать только одно. Македонянин перевернул обломок копья острым подтоком вперёд, приняв удар противника в центр щита, и сделал выпад. В остановившихся глазах гоплита застыло изумление, он рухнул на колени и, через пару ударов останавливающегося сердца, завалился вперёд.
– Медон! – рявкнул Андроклид, – сарисса!
Медон сердито зарычал, он был очень занят и сильно удалился вправо. За спиной декадарха давно образовалась каша, и ближайшим сменщиком оказался воин вовсе не его декады.
– Назад! – крикнули почти в самое ухо.
Андроклид нанёс ещё один удар обломком и попятился. Его место тут же занял другой боец. Декадарх шумно вздохнул, переводя дух.
6. Кровь героев
Таксис Кратера, медленно сминаясь под напором, казалось, незамечающих потерь этолийцев, тем не менее, и шага назад не сделал. Совсем иначе обстояли дела на левом фланге македонян.
Афиняне, возбуждённые пламенными речами Харидема с Демосфеном, прямо-таки лучились уверенностью, что способны горы своротить. Они продвигались вперёд медленно, периодически выкрикивая хором энергичные боевые кличи. Асандр наступал очень бодро, и топтание противника на месте, его не настораживало, а скорее всего это им даже и не замечалось. За лесом поднятых вверх сарисс Харидем не мог видеть едущих шагом гетайров и македоняне, не наблюдая попыток противника перестроиться, уверились в том, что их план удаётся. Гипасписты закрывали пространство между фалангами Антипатра и Асандра, отчего македонский строй выглядел вполне монолитным. Лохаги афинян заволновались:
– Харидем, похоже, они не купились!
Стратег даже ухом не повёл.
– Харидем, ты слышишь?
Вот же мухи назойливые.
– Сохранять спокойствие! – рыкнул стратег.
Афиняне шли прямо, македоняне согнувшись. Флейтисты с обеих сторон играли марши, вплетавшиеся яркой нитью в тысячеголосый хор, свист и топот двух многоногих гигантских зверей, надвигавшихся друг на друга. Они до смерти пугали маленького удода, сидевшего в уютном гнезде, скрытом под аркой выбеленных солнцем и ветром рёбер скелета собаки, давным-давно нашедшей последнее пристанище в пожухлой траве посреди поля. Удод полтора месяца назад научился летать, и уже один раз, ловко маневрируя в полете, смог спастись от ястреба, но теперь, скованный страхом, не мог двинуться с места. Его рыжий хохол нервно вздрагивал.
«Уп-уп-уп, чи-и-ир!» – кричал от ужаса маленький удод, отгоняя страшных чудовищ, но те продолжали приближаться с двух сторон, крича, рыча и грохоча.
Удод, наконец, решился и бросился бежать. Нёсся он очень проворно, но чудовища и не думали удаляться. Тогда, совершенно отчаявшись, он прибег к последнему средству и распластался на земле, раскинув в стороны пёстрые крылья и задрав вверх слегка изогнутый клюв.
– Ах ты, зараза! – споткнулся один из педзетайров.
– Чего ты? – не отрывая взгляда от приближающегося врага, спросил другой.
– Наступил на что-то, а оно вскочило…
Удод заметался под ногами воинов и, наконец, сообразил взлететь, забив широкими крыльями.
– Гляди, гляди! Удод!
– Это сам Терей! Боги за нас, вперёд македоняне!
Воины воодушевились: всякий в Македонии знал, что увидеть удода перед сражением – к победе, ведь в эту птицу когда-то был превращён фракийский царь Терей, полубог, сын Ареса. Явление отпрыска Эниалия на поле, что совсем скоро умоется кровью, могло означать только одно: боги спустились к смертным и незримо присутствуют где-то поблизости, как в героические седые времена противостояния ахейцев и троянцев.
Фокейцы сильно выдвинулись вперёд, обогнав своих правофланговых союзников, которые продолжали ползти крайне медленно, не выравнивая своего строя, все также загибавшегося к северу. Пространство между эллинскими фалангами ещё больше увеличилось.
Самое время.
– Алалалай!
Неожиданно для эллинов, в македонском строю появился увеличивающийся просвет. Гипасписты бегом смещались вправо, отрываясь от фаланги Асандра, и из образовавшихся ворот вырвалась конная лава. Она не была хаотичной: сторонний наблюдатель, если бы ему достало выдержки и хладнокровия спокойно оценить этот неудержимый, несущий смерть вал, отметил бы, что македонская конница выстроена вытянутым ромбом. Такое построение неслучайно, оно значительно облегчает маневрирование на поле боя, а в задачу Линкестийца, гнавшего своего рыжего жеребца на острие атаки, как раз входило резкое изменение направления удара после прорыва вражеской линии.
Две тысячи широкогрудых фессалийских лошадей разгоняющимся галопом летели вперёд. Гетайры приникли к конским шеям. Атака началась, когда фаланги сблизились на совсем малое расстояние, но пространства для разбега «друзьям» хватило, тем более, что неслись они не на копья врага, а в пустое пространство – настоящий подарок предоставленный глупцом Харидемом Антипатру.
– Алалалай!
Линкестийцу казалось, что он не сидит на тряской широкой спине рыжего «фессалийца», укрытой двумя попонами, а парит над ней. Он, горец из Верхней Македонии, не столь привычен к верховой езде с малых лет, как уроженцы равнин, но чувство единения с конём сбивало с ног легче неразбавленного вина. Оно, доселе неизведанное, впервые пришло к нему в этой атаке, скоротечной, как удар молнии, и тянущейся уже целую вечность. Жеребец подчинялся узде, коленям и пяткам всадника столь послушно и просто, что Александр совершенно уверился, что лишь одной своей мыслью подчинил скакуна.