Круги на воде (СИ), стр. 12

– Так значит, мы дальше будем всех бояться, афиняне? – ловко перехватил знамя Демосфен и, состроив презрительную мину, бросил, – и верно, зачем сражаться гражданам, когда всегда найдутся люди, кто прикроет нас щитами…

– Наёмники? – не дал ему закончить Эсхин, – и где ты возьмёшь деньги для уплаты им? Опять опустошишь казну? Или поделишься персидским золотом, что прячешь в сундуках под полом?

– Ты подкупил моих рабов? – расхохотался Демосфен, – иль сам безлунной ночью с отмычкой влез в мой дом?

По толпе прокатилась волна веселья, а Демосфен ни на мгновение не ослаблял хватки.

– Да если даже было бы оно, то золото, в чём мне укор? Что у одного врага взял деньги, супротив другого? Так среди опытных бойцов такое почитается искусством, бить врагом врага! Взгляните на меня, афиняне, разве я разодет в золото? Разве я сорю деньгами направо и налево? На мне тот самый хитон, что одевал я на смерть Филиппа.

– Никто не сомневается в тебе, Демосфен! – крикнули из толпы, – скажи что делать?

– Взгляните на этих господ, именующих себя «сторонниками мира», – оратор встал на самый край помоста и выбросил правую руку в сторону оппонентов, растопырив пальцы, – вот стоит Фокион, которого вы зовёте «Честным». Он честен, но умён ли? Он видел в Филиппе объединителя Эллады. Кто же из македонян станет объединять Элладу сейчас? Вы знаете такого? Я – нет! Царский род кичился эллинским происхождением, а остальные кто? Варвары! Варвары объединят Элладу?

– Нет! – качнулась толпа.

– Имеют ли смысл теперь призывы Фокиона?

– Нет!

Демосфен сжал руку в кулак.

– А вот Эсхин, он призывает к страху: «Вспомните судьбу Фив». Так будем ли мы жить в вечном страхе? Нас победили не македоняне, а один человек – Филипп! Его нет более! Разве Александр победил нас в бою? Нет! Вы поддались страху, что Эсхин вложил вам в уши. И Ксеркс был грозен, но разве испугались наши деды персов? Так будем же достойны предков, раз и навсегда избавившись от македонского ярма! Что делать, говорите вы? Я скажу, что делать! Вернуть себе потерянные города! Сейчас мы можем пойти ещё дальше и совершенно загнать македонян в те норы, откуда они вылезли! Мы легко выставим в поле не меньше тридцати тысяч воинов! За нами встанут многие. Пошлём посольство в Спарту. Спартанцы единственные, кто не пошли за Македонянином. Забудем о прежних распрях, ради общего дела. Пошлём послов на острова, в Ионию, да разве у нас самих нет больше кораблей? Те семь тысяч гоплитов ещё ударят македонянам в спину!

Толпа неистовствовала, каждая фраза Демосфена тяжёлым тараном расшатывала стену нерешительности и вот уже виднелись трещины, вот и брешь. Гиперид, во время всей баталии стоявший за спиной Демосфена, вышел вперёд и, подняв обе руки вверх, призывая к практически недостижимой тишине, прокричал:

– Голосование! Кто за предложение Эсхина и Фокиона?

Два десятка осторожных.

– Кто за предложение Демосфена?

Тысячи рук взметнулись вверх, и экклесия^[8] взревела раненым гекатонхейром.

– Война! – воскликнул Демосфен.

– Война! – выдохнули ему в ответ Афины.

4. «Человек предполагает…»

Тёплые Врата. Начало осени

Человек может бесконечно смотреть на три вещи: как течёт вода, как горит огонь и как работает другой человек. Эта, старая, как мир, поговорка оправдывалась полностью. Ну, почти полностью: текущей воды поблизости не оказалось, но зато в наличии имелся горящий огонь и работающий человек, за которыми Андроклид следил попеременно.

Тысяча костров, с весёлым треском вгрызаясь во тьму, бодро истребляла запасенные вязанки маквиса. В округе на десять стадий не осталось сухой веточки, как саранча прошлась. В не вырубленной ещё каким-то чудом буковой роще, свалили весь сухостой. Не хватило, пришлось рубить живые деревья. Они, сырые, горели плохо. А завтра что жечь будем? Об этом никто не задумывался, о другом мысли. Завтра-то, конечно, наступит, а вот потом…

– Андроклид, ты за кашей-то смотришь? – окликнул Неандр.

– А? Что? – встрепенулся декадарх, возвращаясь к действительности.

– Каша, говорю, пригорает! Не чуешь что ли?

Нынче его, командира, очередь кашеварить. Хоть он и начальник, да невелика птица, чтобы от общих обязанностей устраняться. Есть ещё, конечно, слуга, что каждой декаде положен, но он ускакал по соседям, излишки лука на сало сменять и где-то застрял, видать со знакомцами языком чешет, затрещины давно не получал.

Андроклид помешал кашу, снял котёл с огня. Воины с ложками расположились вокруг. Все, кроме Медона – тот копошился в своих вещах, сначала долго подгонял новый шейный ремень к щиту, сейчас вздыхал, пытаясь соединить бронзовой втулкой половинки сариссы, слишком свободно входившие внутрь. Медон встал на ноги, стараясь никого не задеть, перехватил сариссу обеими руками в трети, ближней к тяжёлому бронзовому подтоку, так, как будет держать её в строю. Тряхнул. Часть древка, та, что с наконечником, сразу же отвалилась. Соединительная втулка тоже улетела во тьму. Медон снова печально вздохнул и пополз вокруг костра на поиски.

– Остынет, – покосился на него Андроклид.

– Сейчас, – отмахнулся Медон.

– Семеро одного не ждут, – с набитым ртом проговорил один из воинов.

– А пятнадцать, тем более, – добавил другой.

Когда Филипп стал царём, в каждом поперечном ряду фаланги стояли десять воинов, называвшихся «декадой». Незадолго до Херонеи царь довёл их число до шестнадцати, на эллинский манер, но именование наименьшего отряда педзетайров, «пеших друзей», таковым и осталось.

Медону повезло, втулка нашлась быстро, и теперь он опять сидел на карачках, пытаясь сообразить, как усилить ненадёжное соединение.

– Верёвкой обмотай поверх, – посоветовали товарищи.

– Не, лучше верёвку распустить и волокнами деревяшку замотать, да в таком виде в трубку и сунуть.

– Жрать уже садись! – рассердился декадарх.

Медон послушался. Каша стремительно убывала.

– Состену, бездельнику, оставьте, скулить же будет.

Едва были произнесены эти слова, приспичило заорать стреноженному ослу, который до этого мирно покачивал головой в дрёме, натрудившись за день перевозкой восьми палаток, упакованных в тяжёлые кожаные чехлы, жерновов для ручной мельницы, котла и кое-какой другой поклажи, что воины декады не тащили на себе.

– Эй! – крикнули от соседнего костра, – заткните свою скотину! Разбудил, зараза…

Андроклид цыкнул на осла, да разве проймёшь отца упрямства. Пока не наорался, не замолчал.

Неандр облизал ложку, похлопал себя по пузу и заявил:

– Все, спать. Завтра, может, начнется, надо свежую голову иметь.

– Вряд ли, – не согласился Андроклид.

Неандр спорить не стал, опустился на четвереньки и заполз в одну из низких, рассчитанных на двух человек, палаток, кольцом расставленных вокруг костра. Одни последовали его примеру, другие вызвались помочь Медону в его мучениях. Появился Состен. На дюжину луковиц никто не позарился. Декадарх выбранил слугу за долгое отсутствие, заставил быстро проглотить оставленный ужин и вместе с котлом прогнал к ручью, где вся армия набирала воду. Состен убежал во тьму, Андроклид десяти раз не вздохнул, как оттуда донёсся грохот покатившегося по каменистой земле котла, чья-то ругань и звук звонкой оплеухи.

К декадарху подсел Филодем с деревянной чуркой в руках и большим ножом. Чурка отдалённо напоминала человеческую фигурку. Андроклид отстранённо наблюдал, как Филодем осторожно вырезает подобие лица. Получалось плохо, нож для такой работы великоват. Конечно, опытный резчик и топором бы управился, но куда до него Филодему, большие мозолистые руки которого не привыкли к тонкой работе.