Нетореными тропами. Часть 1, стр. 57

С трудом вырвавшись из пленительного созерцания, Вейас поцеловал сестру в лоб и вернулся к костру. Эйтайни уже заняла место Лайсве и так же, как сестра до этого, грела руки над пламенем.

— Ты можешь меня вылечить?

Туата перевела на него по-кошачьи прищуренный взгляд.

— Смотря от какой болезни и только за плату, — пожала она плечами. — Дар, полученный просто так, не ценится и работает плохо, но если ты отдашь мне что-то дорогое, то будешь помнить о нём всегда. Тогда мои чары проникнут в твою душу и будут действовать, пока ты не умрёшь.

Предупреждение о смерти очень обнадёживало. Надо знать, на что идёшь, особенно если собираешься прыгать в тёмный омут. Впрочем, ему не привыкать.

Вейас решительно протянул руку:

— Я болен любовью к собственной сестре. Если ты излечишь меня, я отдам всё, что попросишь.

Она придвинулась совсем близко. Обдало сладким цветочным ароматом. Он дурманил и кружил голову настолько, что даже смысл слов доходил с трудом:

— О, это коварная и опасная болезнь. Излечить её можно лишь другой любовью, — туата беззастенчиво забралась к Вейасу на колени и провела ногтем по его шее, оставляя длинную царапину, и приложилась к ней губами.

Сердце замерло, стало жарко несмотря на ночные заморозки. Острая боль пронзила тело, переросла в безумное желание. Туата оплела ногами спину Вейаса и зашептала завораживающим голосом.

— Отныне ты забудешь сестру. Любить будешь одну меня, дышать лишь мной. Моя воля станет твоей, мои желания твоими, мой народ твоим.

«Вейас», — зов Лайсве разрезал пелену наваждения, заставил одуматься. Прозрачной фигурой перед закрытыми глазами возник дорогой сердцу образ, печальные глаза и самая тёплая, самая искренняя улыбка. Он попытался вырваться, но было уже слишком поздно. Туата скрепила их договор поцелуем. Чертила пальцами на его лице колдовские знаки и заклинала:

— Отпусти её. Она уйдёт. Только я буду в твоём сердце, в твоих мыслях и даже в душе.

Он должен отпустить — так будет лучше для всех, особенно для неё. Вейас притянул к себе Эйтайни и поцеловал с неистовством клокотавшей в крови страсти. Но видел лишь, как светлый образ развеялся по ветру, истёрся без следа. Стало пьяняще легко и раздольно. Они упали на землю и любили друг друга до первых лучей солнца.

***

Я проснулась поздно. Давненько вот так не проваливалась в тёмный омут без тревожных сновидений. Даже не ворочалась с боку на бок и не просыпалась от лесных шорохов через каждые несколько часов. Крепкий сон освежил и прибавил сил. Я сладко потянулась и встала. Брата рядом не было. Припомнились вчерашние события, и сделалось не по себе.

Вейас нашёлся у затухшего костра. Дрых в обнимку с демонической мерзавкой, укутавшись плащом. Пахло от них лихорадочно-пьяными эмоциями, неправдоподобно счастливыми и удовлетворёнными. Если до этого и были сомнения насчёт того, зачем меня так грубо заставили уснуть, то сейчас они развеялись. Хотелось пнуть обоих ногой, но я не стала. Глупо это. Они только посмеются.

Стараясь не шуметь, я подобрала с земли котелок и направилась к ручью, что стекал с гор неподалёку. Пожухлые листья и трава, еловые и сосновые лапки — всё покрылось мохнатой бахромой изморози. Воду стянуло тонкой коркой льда. Утреннее солнце ещё не успело её растопить, пришлось сбивать палкой и ждать, пока поднявшаяся со дна муть осядет. Я вымыла котелок и набрала воды почище. Идти обратно не хотелось. Не зная зачем, я принялась ковырять мёрзлую землю и срезать жёсткие заскорузлые корешки, тщательно мыла их в ручье, пока руки не свело от холода.

Когда я вернулась, брат с туатой ещё спали. Пришлось самой колоть дрова и разводить огонь, но я справилась. Ветер легко ухватил тлеющее в хворосте пламя и довершил дело. Я покромсала коренья в котёл и долго ждала, пока они размякнут и пустят соки, окрасив воду в мутный желтовато-коричневый цвет. Вылила терпкое маслянистое варево в самую большую миску и ещё раз сходила к ручью за новой порцией воды, на которой готовила обычную человеческую пищу — жидкую похлёбку из остатков овса с чечевицей.

Лошади выели полянку, на которой мы навязали их пастись вчера, под корень и подзывали меня нетерпеливым ржанием. Я напоила их и перевела на новое место.

Близился залитый тусклым умирающим солнцем полдень. Зимнее светлое время пролетало быстро, почти незаметно — чуть перевалило за середину, и уже сумерки.

Я растолкала лежебок и вручила им по миске с едой.

— А ты молодец! — улыбнулась Эйтайни, с аппетитом принюхиваясь к крепкому запаху варева. — Неужто в кухари к нам набиваешься?

Захотелось отобрать миску и надеть паршивке на голову. Может, тогда её волосы перестанут быть такими пышными и блестящими, а наглые фиалковые глаза презрительно щуриться в мою сторону. Я надеялась, что брат заступится, но он вместо этого одной рукой поглаживал увитые татуировками изящные пальцы туаты, а второй черпал похлёбку, вооружившись деревянной ложкой. Ни взгляда — даже мимолётного, безразличного, как будто я пустое место. Закашлялась, чтобы привлечь его внимание, но всё оказалось тщетно. Он смотрел лишь на туату, а она на меня. От этого я даже самой себе казалась жалкой. Махнула на них рукой и, забившись в угол под навесом, завтракала в одиночестве.

Вскоре мы собрались, поседлались и выдвинулись в путь. Вейас ехал впереди с Эйтайни за спиной, которая слишком крепко обнимала его за талию. Туата что-то шептала брату на ухо, он смеялся. Сзади я ничего не слышала, а подъезжать сбоку и видеть, как меня игнорируют, не хотелось. Я понуро перебирала тёмные пряди густой лошадиной гривы.

Наступала зима. Небо разжижалось и нависало над самой головой. Давило на плечи. Ледяной ветер пронизывал до костей. Посерела трава на гулкой, промёрзлой до основания земле. Зябко скрючились голые сучья деревьев, ощетинились ежовыми иглами кусты с похожими на капли крови подмороженными ягодами. Я не удержалась и сорвала парочку. Покрутила в руке и спрятала за пазуху.

Вскоре багряными стали не только ягоды, весь мир тонул в лучах заходящего солнца. Кровавые сумерки стремительно сменились ночной мглой. Лишь луна и звёзды освещали путь. На севере они выглядели ярче, чем у нас дома, особенно наконечник стрелы Охотника, Северная звезда. Она мерцала и переливалась впереди. Звала.

Эйтайни уговорила нас не останавливаться на ночь, чтобы снова не попасться под копыта неннирам или другим демонам. Спасительные перелески, где мы могли бы укрыться от ветра и развести костёр, остались далеко позади. Впереди раскинулась голая пустошь с пологими склонами холмов. Кони оскальзывались и спотыкались на ставшей комьями инистой почве. Приходилось одёргивать поводья на себя, чтобы удержать животных от падения. Время ползло полудохлой черепахой, и мы ползли примерно с той же скоростью. Прошла целая вечность, прежде чем сбоку забрезжила тонкая ржаво-зелёная полоса рассвета и сумрак начал рассеиваться, облекая мир в зыбкую дымку.

Из тумана прямо у лошадиных ног показались покосившиеся, изборождённые трещинами каменные плиты, тонкие, поставленные стоймя, обтёсанные сверху в форме полукруглой арки. Я свесилась набок, чтобы рассмотреть выбитые на них рисунки: растительный орнамент и таинственные надписи на древнеманушском. Верёвочкой вьются с петельками — ни одного знака не отличить. Дарованная Безликим рунница куда проще. Хотя, говорят, книжники в Эскендерии новую письменность придумали, совсем лёгкую. Кажется, она буквицей называется. Вейас про это лучше знать должен. Он же «случайно» читал отцовские книги.

— Вей, смотри, по-моему, это древнее манушское кладбище!

— Ага, — безразлично бросил брат и, милуясь с Эйтайни, поехал дальше.

Как же так? Ничего кроме своей туаты знать не хочет! Вейас и раньше увлекался девушками, но чтобы вот так обо всём остальном забыть… Его как будто подменили.

— Не останавливайся здесь! — окликнула меня Эйтайни. — Кто знает, какое зло могло поселиться на заброшенном погосте?

Я покорно тронула лошадь пятками. Повеяло чем-то тленным.