Te quiero, amor mio (СИ, Слэш), стр. 40

Два дня он не выбирался в офис, постепенно погружаясь в состояние ленивой неги. Работать рядом с Серхио всё-таки оказалось невозможно – тот всё время уговаривал поваляться на солнышке, а когда Брэндон соглашался, и они спускались вниз, начинал уговаривать окунуться или выпить по коктейлю.

Брэндон же получил наброски сценария и хотел как можно скорее вчитаться в него. Вначале он понял, что сидя на солнышке не может разглядеть что-либо на мониторе, и ему пришлось вернуться в дом, чтобы сделать распечатки. Но когда он вернулся к бассейну уже с распечатками, Серхио развил какую-то нездоровую активность и никак не хотел неподвижно сидеть на своём шезлонге. Он нырял с бортика, обсыпая Брэндона тучами брызг и отвлекая своими мелькающими в воздухе бёдрами и плечами; потом выныривал и, снова забираясь на бортик, по дороге к шезлонгу никак не мог обойти Брэндона по широкой дуге – обязательно останавливался за плечом и сам всматривался в сценарий. Отпускал замечания относительно того, что фильм слишком мрачный, а герою с его душевными терзаниями просто не хватает тепла и романтики.

Впрочем, некоторые его вопросы приходились в тему. Например, к середине первого дня, когда Брэндон ещё только знакомился со сценарием, Серхио завис над ним, заслоняя свет, и после нескольких благословенных секунд тишины спросил:

- Там вообще есть любовная линия?

Брэндон не выдержал и отбросил листки на стол.

- Любовная линия? Серхио, это философский роман.

- Я так понял, это уже не философский роман, а голливудский блокбастер.

Брэндон хмыкнул.

- Ты преувеличиваешь.

- Да, потому что если он так и будет дальше страдать о том, что сам же и натворил, смотреть это никто не пойдёт.

Брэндон скрестил руки на груди и уставился на воду, похожую на гигантское зеркало.

- Ты обиделся? – спросил Серхио после долгого молчания, - я тебе ничего не навязываю, просто сказал, что думаю.

- Я понял, - буркнул Брэндон и, взяв в руки бумаги, пометил на полях: «Любовная линия?».

***

Спал Брэндон плохо все три дня. Поначалу он не мог понять, что переклинило у него в голове, а потом вспомнил, что всё началось с чёртовой фотографии. Фотографии, где всё, вроде бы, ещё было хорошо. Брэндон настоял, чтобы они сделали её, когда их возили на море на каникулах. Он тогда впервые увидел кабинки для автоматической фотографии и стал упрашивать Джеймса зайти в одну из таких.

Джеймсу идея не нравилась. Сентиментальностей он не любил. И всё же что-то было между ними - думал Брэндон снова и снова, - потому что Джеймс согласился. На чёртову фотку, которая тогда могла выставить его идиотом перед парнями. Джеймс очень боялся этого, но потом согласился как-то вдруг, когда Брэндон уже перестал уговаривать. На фотке он всё-равно получился с этим своим брезгливо-высокомерным выражением лица, но Брэндон знал, что Джеймс носил одну из трёх получившихся фотографий с собой в нагрудном кармане, так же, как и он сам.

Засыпая следующей ночью после того, как ему приснился кошмар, Брэндон долго смотрел на фотографию, которая хранилась у него самого в прикроватной тумбочке. Та, другая, которую Серхио нашёл на катере, должна была принадлежать Джеймсу. Когда он оставил её? Ведь оба они не были на катере с тех самых пор, как тот достался им – после съёмок второго фильма. Катер должно было утопить морское чудовище, но они сняли всё так, что судно осталось целым, и списанное уже оставили себе.

Брэндон, конечно, не думал, что Джеймс до сих пор носит фото с собой. И всё же от мысли, что тот попросту выбросил его, забыл на старой ржавой посудине, становилось неприятно.

Брэндон снова лёг спать, но мысли о Джеймсе так и лезли в голову, и он долго ворочался, чтобы уснуть только в половине третьего.

***

Комнатка была маленькой. Считалось, что здесь хранятся игрушки, но из игрушек была только старенькая облезлая лошадка-качалка и набор шахмат без ферзя и половины пешек.

Брэндон сам помнил, как к ребятам приходили будущие родители и оставляли меллофоны, красивых плюшевых зайцев и новенькие коробки с конструкторами – всё это воспитатели забирали, чтобы отнести на хранение в комнату для игр, но здесь эти игрушки не появлялись никогда.

Зато тут стоял другой игровой инвентарь – швабры и веники, а также моющие средства и тряпки. Всё, чему по какому-то странному стечению обстоятельств не нашлось места в подсобке.

Джеймс затащил его сюда, потому что давным-давно выпросил ключ у воспитательницы, а затем, когда их возили в город, сделал копию. Он водил сюда Брэндона, когда у самого у него выдавалась пара свободных часов. Или в таких случаях, как теперь – когда Брэндон косячил.

Косяк был серьёзный – Брэндон подрался с другом Джеймса. Друга звали Марио, и он давненько уже положил на Брэндона глаз. Говорить Джеймсу не хотелось – Марио был не настолько страшен, чтобы Брэндон не мог справиться сам. Немного повыше, но, в отличие от Брэндона, рыхлый и неторопливый. Да и раньше все его поползновения ограничивались липкими шуточками. Может, и на сей раз всё бы обошлось – но Брэндон психанул и назвал его кастрированным боровом. Марио взвился как бешеный и стал распускать руки, после чего получил и по яйцам, и в глаз.

Джеймс застал представление на середине и сразу потащил Брэндона сюда. По дороге, пока Джеймс вёл его за руку к месту экзекуции, Брэндон вполголоса рассказывал обо всём случившемся, замолкая, когда мимо проходил кто-то из взрослых – Брэндон понимал, что очень важно рассказать всё до конца первым, потому что кому поверит Джеймс – ещё неизвестно.

- Короче, что мне было делать? – выпалил он, когда замок за его спиной щёлкнул, и Джеймс спрятал ключ.

- Заткнись, Брэндон.

Брэндон замолчал, внимательно глядя, как Джеймс обходит его полукругом.

- Ты не можешь драться с моими друзьями, ты понял?

- Понял, - сказал Брэндон тихо. Голос Джеймса, негромкий, но полный гипнотизирующих вибраций, действовал на него как дудочка факира на змею. Иногда Брэндон сам не мог понять, почему Джеймсу так трудно возразить. Он не боялся в приюте никого – ни детей, ни взрослых. Понимал, когда лучше придержать язык и не лезть на рожон, но и за словом в карман не лез.