Рыжая племянница лекаря, стр. 62

— Но почему он был несчастлив? — я склонилась над ней и коснулась ее руки, хотя чары заставляли меня бежать со всех ног. — Почему хотел умереть? Что она пообещала ему?

— Я не знаю, — она почти плакала от бессилия. — Но он согласился, а я не смогла его отговорить. Дальше все как в тумане — наш разум стал принадлежать чародейке, она всегда стояла за спиной брата…

— Но ведь он не стал счастливым! — я тоже почувствовала, как начало жечь глаза. — Значит, она не выполнила своего обещания! Что она собиралась дать ему? Власть? Деньги?..

— Нет, нет… — больная бормотала почти в полусне, окончательно измучившись. — Все это было… Мы были богаты, знатны, и даже ведьма не посмела погубить наш род открыто, когда прогневалась на нас. Она ждала, ждала, пока мы сами попросим ее о помощи…

— Сейчас у господина Огасто есть богатство, титул, красивая жена, — я перечисляла это, загибая пальцы. — Но золото и власть его не радуют, а жена… Я раньше думала, что он равнодушен к ней, однако как-то услышала, как он умоляет о прощении, стоя у ее портрета…

— Портрет! — глаза Лаурессы вдруг широко открылись. — Портрет! Я помню его!

— Да, — терпеливо подтвердила я. — На том портрете изображена госпожа Вейдена, жена его светлости.

— Нет! — почти крикнула она. — Ее звали не Вейдена!

Я подумала, что бедняжка снова путается: она раз за разом повторяла эти слова и в конце концов затихла, то ли уснув, то ли потеряв сознание. Я поняла, что больше ничего не добьюсь, лишь измучу ее расспросами, и направилась к двери, вздыхая то ли от жалости к госпоже Лаурессе, терзаемой чарами и одиночеством, то ли к господину Огасто, которого вскоре ожидало то же самое.

Но она напоследок нашла силы окликнуть меня и удивительно ясно и твердо произнесла:

— На том портрете изображена не Вейдена.

И я наконец-то поверила ей.

Стоило мне очутиться в коридоре, тихо прикрыв за собой двери, как колдовство обрушилось на меня, точно кто-то выплеснул на мою голову ведро ледяной болотной воды. Я едва смогла удержаться на ногах, но на помощь звать не стала и сама добрела до гостевой комнаты, почти ничего перед собой не видя.

Там я упала на кровать и все же поддалась заклинаниям, безжалостно рвущим мои воспоминания и выворачивающим их наизнанку, как выворачивают охотники окровавленные шкуры освежеванных животных. За то, что я не поддалась сразу, меня наказывали вдвойне. Быть может, это длилось всего несколько мгновений, но, как это всегда бывает, из-за боли и страха мне показалось, что я пролежала так много ночей подряд.

Я не заметила, как заснула, но сон, привидевшийся мне, показался вначале продолжением все тех же кошмаров о подземелье таммельнского дворца: вновь я шла вдоль старой каменной стены, ничего не видя перед собой в слабом свете лампы. Тут передо мной возникла дверь — ее я тут же узнала, это была комната Лаурессы, но я еще не понимала, зачем вернулась сюда во сне.

Теперь я не только чувствовала черную магию, но и видела ее: грязная густая паутина с алыми прожилками затянула дверной проем. Я не хотела ее касаться, однако какая-то сила заставила повторить меня свои же недавние действия — меня словно втолкнули в комнату. Я хотела счистить с себя остатки паутины, но руки не повиновались. Снова зазвучал печальный голос Лаурессы, похожий сейчас на неразборчивый стон. Все повторялось, но теперь я наблюдала, как липкие нити лопались и рвались, когда я приближалась к сумасшедшей монахине.

В этот раз я увидела правду — ее рот был зашит такой же грязной ало-серой паутиной, и с ног до головы монахиню опутывала колдовская мерзость, не давая Лаурессе шевельнуться. Я помнила — сейчас она должна увидеть мои рыжие волосы и закричать — так оно и случилось: уродливые швы, стягивающие ее губы, лопнули и изо рта бедной безумицы потекла густая черная слюна, напоминающая смолу. Вот она заговорила, давясь чародейским ядом, и толстые витые нити, тянущиеся к ее рукам и ногам, задрожали.

«Но если это паутина, — подумала я отстраненно, — то должен быть и паук! И он почует, как его плетение рвется!»

Словно подтверждая мои слова, паутина дрогнула особенно сильно, и Лауресса принялась тереть глаза, освобождая их от липкой белесой пелены. «Она вспоминает!» — я хотела бежать, но ноги мне не повиновались, ведь мне полагалось дослушать монахиню. Ее слова в этот раз я плохо различала, да мне и не нужно было их заново слышать — сейчас все мое внимание было приковано к паутине: нити лопались одна за другой, сеть содрогалась, и я слышала громкий треск, похожий на тот, что раздается, когда мясник рубит кости своим топором.

Пришло время мне уходить — Лауресса упала на свою кровать, и теперь я видела, насколько свободнее и спокойнее она дышит. Все так же меня повлекло к двери, и я, похолодев, уже знала, что произойдет сейчас.

— На том портрете изображена не Вейдена, — услышала я издалека.

И паутина вспыхнула алым огнем, корчась и сворачиваясь в черные комки. Издалека я услышала страшное рычание и испуганно повернулась к Лаурессе, но та мирно спала — огонь ее не касался. Бесновалась и гневалась другая женщина, которой я не видела, но знала, что ее волосы так же красны, как пламя вокруг.

«Ведьма знает!» — поняла я и хотела закричать от страха, но сон все еще не отпустил меня. Я принялась биться о стены бесконечного каменного коридора, пытаясь вырваться из кошмара, и в какой-то миг камень поддался, а я вскочила с кровати, беззвучно крича. Ноги, как всегда, подвели меня, и я упала, но тут же поползла к дверям, помня об одном: колдунья узнала, что я приходила к Лаурессе и порушила ее чары.

Моя сумка лежала на полу, я схватила ее, почти ничего не соображая от испуга, и в отчаянии подумала, что проклятые костыли не дадут мне далеко убежать. Ни на что не надеясь, попробовала подняться и внезапно поняла, что ноги меня все-таки держат — пусть я при этом и пошатывалась.

Конечно, я шла не очень быстро, но сердце колотилось так, словно я бежала со всех ног. Наитие вело меня к воротам, и я поднимала засовы и открывала щеколды, не задумываясь о том, что бросаю чужой дом открытым. Бедные монахини крепко спали и не знали, что их гостья-обманщица бежит прочь, словно святая земля жжет ей пятки. Повозившись с калиткой, я почти упала на каменистую тропу, по которой совсем недавно пришла сюда. То на четвереньках, то приподнимаясь, я катилась кубарем по склону холма, ничего не видя в темноте, но запах лесной листвы, пахнувший прохладой мне в лицо, подсказал, что я уже на опушке.

— Хорвек! — закричала я, срывая голос. — Хорвек, ты здесь? Хорвек!!!

Из темноты раздался спокойный тихий голос:

— Я же обещал, что подожду тебя.

Я протянула руку, вслепую шаря перед собой, и он помог мне подняться.

— Быстро же ты справилась, — вот и все, что он сказал, а я не знала, нужно ли что-то ему объяснять. Можно ли?..

— Колдунья, — произнесла я, запинаясь от волнения и неуверенности. — Колдунья знает, что я приходила сюда. И она очень зла…

— Демоны… колдуньи… — легкомысленным тоном ответил на это Хорвек, беря меня под руку и направляя куда-то в темноту леса. — Несмотря на юный возраст, ты успела обзавестись на редкость дурными знакомствами, рыжая Фейн. Если и существует на свете что-то опаснее темных духов, то это именно ведьмы. Нужно убираться отсюда, и побыстрее, иначе твои дела плохи.

— Я порушила ее чары, — говорила я, торопясь рассказать побольше, прежде чем голос разума напомнит мне о том, что в обличии бродяги Хорвека на моем пути мог появиться не один лишь демон. — Какие же они были ужасные! Гниль, мерзость и тлен — вот чем они пахнут!

— Колдовство — та еще дрянь, — согласился Хорвек. — Там, где пролилась кровь, вскоре всегда появляется туча мух, а колдуны не брезгуют проливать чужую кровь, когда им не хватает собственных сил, это всем известно. С чего бы их заклинаниям хорошо пахнуть?

— Стало быть, в колдовстве ты смыслишь? — не преминула заметить я.

— Любой знает, что колдовские затеи не оборачиваются добром, — хмыкнул бродяга. — Разве не поэтому чародеев и ведьм гонят из поселений поганой метлой, стоит им выдать свою истинную сущность? Я не открою тебе никаких тайных знаний о ведьмах, да тебе они и не нужны. Знать стоит одно — с ними не стоит связываться. Но ты уже упустила свой шанс на спокойную и долгую жизнь, судя по твоим же словам.