Рыжая племянница лекаря, стр. 55

Я хлопнула себя по лбу, пребывая в сильнейшем расстройстве, — можно было сообразить, что о старых порядках не стоит заговаривать в присутствии тех, чья воля эти порядки изменила. Да что там — еще недавно я сама бы немало испугалась, услышав подобные речи, ведь о различиях между духами до недавних пор ничего не знала и безобидные причуды дядюшки Абсалома, жертвовавшего духам то зерно, то хлеб, считала стариковской блажью. Но дело было сделано, и мне оставалось разве что отойти в сторону, пробормотав невнятные извинения. Я знала, о чем сейчас толкуют монахи с переполошившимися богомольцами: наверняка там сквозь зубы перечислялись все мои родовитые покровители, мир с которыми стоил того, чтобы стерпеть в своих рядах паршивую овцу. Путь наш должен был занять три полных дня и ночи, и я приуныла — само по себе путешествие относилось к скучнейшим затеям в мире, но теперь вдобавок ко всему мне предстояло стать изгоем в кругу самых несчастных и обездоленных жителей Таммельна.

К вечеру я совсем выбилась из сил, и осознание этого стало горче иного предательства. Тело отказывалось мне служить так, как я привыкла, и мне приходилось переставлять ноги, скрипя зубами от натуги и едва сдерживаясь, чтоб не кряхтеть непрерывно, точно дряхлая старуха. Но просить о преждевременном отдыхе я не стала бы, пусть мне пришлось бы ползти за паломниками, как ящерица извиваясь в пыли.

Когда пришло время остановиться на ночь, я едва смогла достать из сумки свои съестные припасы. Монахи раздавали паломникам медовые хлебцы, сушеные фрукты, отлили в наши кружки немного сладкого красного вина. Не обошел брат Жиром и меня, хотя по его насупленному лицу было видно, что тратить доброе вино на столь нечестивых людей он считает щедростью, излишней даже для богов. Я же была так слаба, что попросту приняла его дар безо всяких дерзких замечаний и, устроившись в отдалении от остальных, жевала хлеб, не чувствуя его сладости.

Монахи развели большой костер, вокруг которого путешественники улеглись, кутаясь в плащи. Меня не звали поближе к огню, да я и сама понимала, что никто не захочет спать рядом с человеком, который якшается с ночными духами. Кто знает, не придут ли они расчесывать мне волосы своими длинными когтями? Не сидит ли у меня в груди какой-то подлый бес, выжидающий подходящего часа, чтобы при луне выбраться наружу и украсть у честных людей то ли жалкие остатки здоровья, то ли припрятанный кошелек со скойцами и серебрушками?.. Я вздохнула, поплотнее закуталась в свой плащ и прилегла у корней большого дерева, чувствуя, как из небольшого леска, на опушке которого мы остановились, все сильнее тянет сыростью и прохладой.

Сон мой был некрепок и тяжел — слишком болели ноги, донимал холод, однако я не сразу поняла, что меня тихонько толкают в бок, пытаясь разбудить.

— Рыжая! Эй, рыжая! — шептал кто-то, плохо различимый в темноте.

Я резко приподнялась, на мгновение забыв, кто я и где нахожусь, — мне показалось, что я вернулась во времена бродяжничества. Костер все еще пылал и потрескивал, однако тот монах, что был назначен часовым на первую половину ночи, крепко спал, протянув ноги к огню. Его легкомыслие можно было понять: на паломников и монахов редко нападали разбойники, ну а опасных хищников в этих лесах водилось немного.

Но все же кто-то тайно подобрался к нашей стоянке — я видела темный силуэт, настороженно замерший рядом со мной. Мне подумалось, что это может быть лесной дух, почуявший на мне метки своих дворцовых собратьев, но догадка не подтвердилась — ночной гость, убедившись в том, что я не собираюсь сразу поднимать шум, придвинулся, обдав меня ароматами дешевой харчевни, и торопливо прошептал:

— Тебе грозит опасность! Нужно уходить отсюда и затаиться в каком-нибудь овраге, да побыстрее!

— Это еще почему? — я не собиралась верить словам незнакомца, чьего лица не видела, а по запаху к тому же безошибочно определила беспокойного завсегдатая злачных мест. — Кто ты такой и что здесь делаешь?

— Ты меня не помнишь, наверное… — он говорил сбивчиво, и я заметила его странный, чуть гнусавый выговор, вызвавший в памяти пузатых и угрюмых северян, обвешанных оружием, которых я пару раз встречала еще в Олораке. — Утром… у городских ворот я поблагодарил тебя, когда ты остановила божьего слугу, впавшего в грех гнева и решившего не дожидаться божьей кары для своих обидчиков, — тут ночной пришелец не сумел сдержать смешок, и в моей памяти всплыл неясный образ того, кто окликнул меня утром, но ни лица, ни одежды я припомнить так и не смогла. Единственное, что я могла сказать с определенностью, — то был молодой оборванец, с которым я бы не решилась заговорить и в те времена, когда сама бродяжничала по Лаэгрии.

— Так уж вышло, что вскоре после этого я зашел в один кабак, где свел случайное знакомство с какими-то господами не самого достойного вида… Я не так давно прибыл в Таммельн, но такие люди есть везде, и я хорошо знаю эту породу, — он снова тихонько хохотнул. — Они обсуждали одно прибыльное дельце — грабеж повозки, которая следует вместе с паломниками в монастырь. Прошел слушок, что она нагружена не одними съестными припасами и отправлена без охраны потому, что к ней не хотят привлекать внимания. Уж не знаю, сколько в этом правды — ребята эти умом особым не блистали, иначе бы не звали в подельники первого попавшегося собутыльника. Я сказал, что мне не нужны сейчас лишние неприятности, и мы разошлись по-доброму. Сегодня ночью они хотят на вас напасть, едва догонят, а нагнать вас даже кучке глупых пеших разбойников не составит труда, тащитесь вы, как снулые мухи. Думаю, я не намного их опередил, так что времени у тебя в обрез — уходи от повозки, и подальше.

— С чего бы мне верить, что ты говоришь правду? — Сон с меня как рукой сняло, и множество самых черных мыслей сменили одна другую, чтобы в итоге сплестись в тугой клубок. — Ладно, допустим, монахов и впрямь хотят ограбить… Но отчего тебе взбрело в голову предупреждать меня? Ты имени моего не знаешь, как и я — твоего!

— Назвать имя — дело несложное, — в голосе моего собеседника послышались нетерпеливость и досада. — Считай, что я предупреждаю тебя из благодарности. Не так уж часто меня спасали, пусть и делали это мимоходом и не ради меня самого.

Курам на смех! Моя помощь явно не стоила того, чтобы гнаться за паломниками весь день! Это объяснение мне не понравилось еще больше, чем все то, что я услышала ранее, однако я продолжала расспросы, чувствуя, как все внутри застыло от страха.

— Но что мне грозит? — начала я рассуждать с деланым простодушием, незаметно при этом отодвигаясь. — Пускай разбойники забирают повозку, да хоть вместе с монахами. Не собираются же они нас всех перерезать?

— Нет, они не из душегубов… А эти увечные богомольцы не похожи на тех, кто способен оказать сопротивление, которое разозлит грабителей. Но я слыхал от них, что ты не из простого люда, — небрежно ответил незнакомец, и его тон показался мне таким же наигранным, как и мой собственный. — Ты родственница какого-то важного челядинца при здешнем герцоге, у тебя имеется богатый жених, да и сам герцог к тебе неравнодушен… Один из разбойников клялся, что видел тебя с ним где-то за городом, и по всему выходило, что герцог к тебе гораздо благосклоннее, чем это положено знатному господину. Как бы оно ни было, кто-нибудь из них — родственник, жених или тайный любовник — не пожалеет денег на выкуп, а может быть, и все трое решат, что ты стоишь десятка золотых монет…

Вот дьявольщина! Я все еще не привыкла к тому, что стала важной персоной, хотя в мечтах своих порой возносилась еще выше. И мне в голову не пришло, что я сама по себе могу показаться кому-то стоящей добычей. Упоминание о том, что кто-то видел, как я встречаюсь с господином Огасто, заставило меня покраснеть, однако странным образом укрепило доверие к словам моего собеседника: о том случае с бродягами знали сами бродяги да его светлость и, следовательно, чистым враньем история не была.

— Шевелись, рыжая! — поторапливал меня неизвестный доброжелатель. — Насколько я понял, ходишь ты еще медленнее, чем думаешь!