Очерки Русской Смуты (Том 2), стр. 71

Корнилов удовлетворился извинениями Алексеева, но при этом потребовал от московской делегации 1. "письменного извещения, что Совет признает себя органом только совещательным при коллегии из трех генералов, и ни один вопрос, внесенный на разсмотрение Совета, не получает окончательного решения без утверждения означенных трех лиц; 2. включения в состав Совета-начальника штаба армии и председателя вербовочного комитета; 3. "признания за командующим Добровольческой армией права назначения лиц, обязательно из военных, возглавляющих военно-политические центры...*137 с указанием, что эти лица получают инструкции по военным делам только от штаба армии" и проч.

В ответь на это требование 12 января поступило письмо, подписанное Федоровым, Струве и кн. Трубецким:

"Обсудив вместе с генералами Лукомским, Деникиным, Романовским и Марковым ь общее положение организации и наиболее целесообразные способы наладить в дальнейшем работу ее, мы пришли к заключению"... и далее удовлетворялись все требования Корнилова.

Чтобы понять обращение Корнилова именно к московской делегации, нужно иметь в виду, что в глазах триумвирата она пользовалась известным значением, так как с ней связывалось представление о широком фронте русской общественности. Это было добросовестное заблуждение членов делегации, вводивших также добросовестно в заблуждение и всех нас. Сами они стремились принести пользу нашей армии, но за ними не было никого: Московский центр невидимому забыл и своих представителей на Дону, и свои обязательства в отношении Добровольческой армии...

И так еще один подводный камень был обойден. Много раз потом мне приходилось выслушивать сомнение, правильно ли поступали мы все, употребляя такие усилия, чтобы соединить несоединимое, статику и динамику добровольческого движения. И не лучше ли было предоставить каждому из вождей идти своим путем... Полагаю, что в обстановке того времени иначе поступать мы не могли, а в масштабе историческом то или иное решение вопроса вряд ли могло бы видоизменить ход событий, управляемых великими и неведомыми законами бытия.

ГЛАВА XVII.

Формирование Добровольческой армии. Ее задачи. Духовный облик первых добровольцев.

Под влиянием всякого рода недоразумений Корнилов все еще колебался в окончательном решении. На него угнетающе действовали отсутствие "полной мощи", постоянные трения и препятствия, встречаемые на пути организации армии, скудость средств и ограниченность перспектив. Извне на Корнилова оказывали давление в двух направлениях: одни считали, что для человека столь крупного "всероссийского" масштаба слишком мелко то дело, которое зарождалось в Новочеркасске, и что ему необходимо временно устраниться с военно-политического горизонта, чтобы впоследствии возглавить широкое национальное движение. Ранее этот взгляд поддерживал по побуждениям личным Завойко. Другие звали генерала в Сибирь, на его родину, где "нет самостийных стремлений" и где почва в социальном и бытовом отношении казалась наиболее чуждой большевизму. Наконец, были и просто авантюристы, в роде И. Добрынского, который, в неудержимом стремлении играть политическую роль, применял все виды шантажа. Так в половине января по каким-то атавистическим признакам он неожиданно оказался астраханским казаком, нашил желтые лампасы и явился к генералу Корнилову в сопровождении находившихся в Ростове г.г. Н. Киселева и Б. Самсонова, в качестве делегации "от поволжского купечества и Астраханского соединенного с Калмыцким войска". Обращение, подписанное этими тремя лицами 16 января, после дифирамба диктатуре и вождю, звало Корнилова в Астрахань для водворения в губернии законности и порядка, обещало широкую материальную поддержку и заканчивалось такой политически безграмотной тирадой, превращавшей идею добровольчества в своего рода средневековый институт ландскнехтов: "купечество произведет милитаризацию своих предприятий, сохранись за военными навсегда их служебное положение, дав обязательство в том, что все назначения в этом смысле будут происходить с согласия генерала Корнилова".

В эти дни Астрахань, как я уже говорил, агонизировала и 24-го после жестокой резни перешла в руки большевиков.

Однако, мало помалу, связь Корнилова с армией укреплялась все более и чем серьезнее, безвыходнее становилось положение, тем больше росла его привязанность к добровольцам и их преклонение перед своим вождем. Его имя сразу заняло центральное место и стало тем нравственным стержнем, вокруг которого группировались все боевые элементы армии. Те трения, которые происходили между Алексеевым и Корниловым, находили прямое отражение (иногда наоборот - служили отражением) только среди политиканствующего привилегированного офицерства, стоявшего ближе к обоим генералам и создавшего разделение на "корниловцев" и "алексеевцев". Только в этой среде, и то весьма сдержанно, шли разговоры о "демократизме" Корнилова и "монархизме" Алексеева, и делались вытекающие из этого выводы. Для армии это было тогда безразлично. Армия воспринимала положение более просто и непосредственно: она относилась с искренним уважением, доверием и любовью к Алексееву, помня его прежние заслуги, зная его доброту, доступность и трогательное внимание к ее нуждам. Но, вместе с тем, армия чувствовала, что повести ее в кровавый бой должен конечно Корнилов, имя которого было обвеяно боевой славой, окружено уже легендой. В глазах добровольчества жизнь сплела эти имена И Алексеев, и Корнилов были необходимы армии.

Поэтому я, вместе с Лукомским и Романовским, считал своим долгом примирять обе стороны и сглаживать насколько возможно возникавшие недоразумения. А накоплявшаяся на поверхности военно-общественного движения людская накипь вела, между тем, систематически разрушительную работу. Она проявлялась ежедневно во всех мелочах жизни, но дважды вызвала особенно тягостное впечатление: в эпизоде с "объявлением диктатуры", приведенном мною в предыдущей главе, и в событии, имевшем место перед самым выступлением армии из Ростова. Некоторые лица явились к начальнику штаба*138 и представили список офицеров, которые, якобы, решили организовать убийство Корнилова. В списке фигурировали имена людей "Алексеевского окружения" и некоторых чинов штаба. Когда Романовский, смотревший на этот инцидент, как на злостную выдумку, все же собрался доложить о нем генералу Корнилову, тот перебил его: