Последнее желание (СИ), стр. 11

Когда долг требует столь многого, и на кону тысячи жизней, а ты в ситуации, когда только от тебя зависит провал или удача миссии. Он ведь не раз спасал мне жизнь. Даже внеся в список лотереи, он оградил меня от ликвидации. Не сделай он этого, и подстроенный несчастный случай навсегда оборвал бы моё никчемное существование.

Он исполнил моё последнее желание. Стал любовником, другом, защитником. Дарил сумасшедшую страсть, ласку и тепло. Если он сказал правду, что любит меня, каково ему было наблюдать, как меня поглощает отчаяние? Должно быть, невыносимо… видеть мучения и не иметь возможности сказать, что есть надежда на спасение. Я вспомнил его слезы в последнюю ночь.

Они были искренними, такими горькими. Теперь понятно, за что он просил прощения.

Симон никогда не врал мне в самом главном. Чувства были настоящими. Вся радость и горечь, страсть, пылающая между нами, нежность в прикосновениях. Его страх тогда на крыше, бешеная ярость в глазах.

«…думал, если не успею поймать, то прыгну следом. Пойми…. Ты.… Все.… Для… Меня…»

А для меня? Что Симон значит для меня? Почему так больно сжимается сердце сейчас, когда его нет рядом? Когда я сам прогнал его. Между нами существовало все, кроме доверия. Но в тех обстоятельствах оно было невозможно. Мы оба ходили по лезвию ножа целый год. Балансировали на грани. Оступись хоть один из нас, и в пропасть падали оба.

Пора признаться себе, я говорил слова любви, зная, что меня ждет смерть и конец всему. Симон говорил про любовь, зная, что я останусь в живых. Зная, что правда неизбежно выплывет наружу. Так кто из нас был более искренен в своих чувствах?

Я эгоист, самовлюбленный истерик. Нам обоим было больно, только я воспользовался оправданием бедной несчастной жертвы обстоятельств.

Хочу увидеть его… Чувство, такое острое, кольнуло сердце.

Еще через три дня меня выписали, казенная одежда неприятно скребла кожу и пахла антисептиком. Жить я должен при научном центре, маленькая квартирка ждала нового постояльца.

Я стоял на больничном крыльце, поджидая автомобиль, который отвезет меня в моё жилище. Нервничаю немного. Какой будет теперь моя жизнь? Хотя главное, что она просто будет.

Военная машина тормозит рядом, фигура в черном выскальзывает со стороны водителя, у меня замирает сердце. Симон подходит ко мне неторопливо, его волосы топорщатся коротким ёжиком. Он, кажется, похудел, синие круги под глазами.

— Здравствуй, Ё, — он остановился в двух шагах, губы упрямо сжаты, смотрит прямо в глаза. – Мне поручили сопровождать тебя, – голос нейтральный.

— Здравствуй, Симон.— Я жадно рассматриваю его, как же я скучал. Невыносимо хочется дотронуться. Делаю шаг навстречу, протягиваю руку к таким коротким теперь волосам. Любимый, ты стал еще привлекательнее. – Ты обрезал свои чудесные волосы. – Мимолетно дотрагиваюсь, но он все равно вздрагивает.

— В них отпала надобность, а так удобнее. – Голос с едва заметной дрожью. — Нам пора.

— Да, конечно.

Садимся в машину и трогаемся с места. Я стараюсь смотреть на дорогу, но глаза все время возвращаются к водителю.

— Как твоё здоровье… Ё? — едва заметная пауза перед моим именем, говорит о многом. Ты ведь хотел сказать «малыш»?

— Нормально. Врачи сказали, что я полностью поправился.

— Это хорошо. Я… беспокоился о тебе.

— Почему не навестил? Мог зайти еще раз.

— Врачи не пускали. Да и ты, судя по всему, не жаждал меня видеть. Я не хотел тревожить тебя понапрасну. Прости.

— За что?

— За все. Если сможешь…

— Не за что прощать. Ты все делал правильно.

— И все-таки…

Мы доехали. Выйдя из машины, направились к невысокому серому зданию. Симон впереди, показывает дорогу. Коридоры длинные, однообразные, как и двери по бокам. Камеры пристально следят за нашим перемещением, неяркий свет ложится на бетонные стены, выкрашенные в бежевый цвет. Везде чисто, но слишком пусто.

— А где весь народ? – спрашиваю, оглядываясь по сторонам.

— На работе. В этом здании живут холостяки, без семей и детей. В основном научные сотрудники, врачи. Вся территория находится под наблюдением. Вот карта ключ. – Симон достает из кармана пластиковый прямоугольник и помахивает перед моим носом. — С помощью него открываются все двери твоего уровня доступа. Она у тебя зеленая, значит доступ, почти везде разрешен, кроме секретных объектов.

Останавливаемся около одной двери. Симон проводит картой по электронному замку и набирает цифры, раздается щелчок, и мы входим в распахнутую дверь. — Код на замке, четыре пятерки, потом поменяешь. Квартира небольшая, прихожая совместно с кухней, спальня, маленький кабинет, душ. Я взял на себя смелость и приобрел для тебя вещи первой необходимости. Потом если захочешь, покажу окрестности, магазины, забегаловки.

Он кладет карточку на стол и встает у стены, сложив руки на груди, а я обхожу свое новое жильё. Уютно, скромно, ничего лишнего. Кровать большая, отмечаю на автомате, заглядывая в спальню.

— Симон, а где ты живешь? – спрашиваю, оглядываясь на неподвижную фигуру.

— Неподалеку.

Ага, хороший ответ. Разворачиваюсь и медленными шагами подхожу к нему.

— Насколько неподалеку?

— Рядом, – уголок его рта дергается, глаза устремлены в пол.

— Конкретнее, пожалуйста, – я с него теперь не слезу и обманывать себя больше не дам.

— Моя дверь напротив твоей. – Выдает он и поднимает глаза. В них упрямство и чуть-чуть страха.— Я не буду тебе мешать, поверь, – быстро добавляет, нервно облизав губы.

Все еще думает обо мне. Присматривает. Беспокоится. Я кретин. Он ведь никогда не отказывался от меня, просто не хочет навязываться. Сильный, гордый. Умеет добиваться своего. Стою напротив и не могу отвести глаз.

— Симон, я люблю тебя. – Произношу легко на выдохе. Его лицо меняется, неверие, судорожный вздох. Глаза большие, в них сияют звезды.

Вся маска слетает. Он делает шаг ко мне, тянется рукой, потом падает на колени, обнимая мои ноги, и утыкается в живот.

Шепчет быстро прерывисто:

— Прости, прости, прости.

Я ошарашенный стою, не знаю что делать.

— Ну, ты что… встань… не надо… — кладу руки, на плечи, пытаясь оттолкнуть.

Он перехватывает запястья, целует быстро, отрывисто, не поднимая глаз. В этом жесте столько отчаяния, немой мольбы, невысказанной просьбы. Я хочу видеть его глаза. Опускаюсь на пол, вот так, глаза в глаза. Он тянется ко мне за поцелуем, я отвечаю нежно, невесомо. Обнимаю, крепко притягивая к себе. Он почти всхлипывает, вцепляется мертвой хваткой, делая больно, завладевает моим языком, становясь жадным, ненасытным. Скучал. Как и я, любимый.

Я отвечаю совершенно искренне, кусаю его губы, ласкаю языком. Поцелуи становятся жадными, яростными. Губы горят невыносимо, дыхание сбилось. Но я все пью его вздохи и не могу остановиться. Глажу руками по спине, ткань чудовищно мешает. Хочу ощутить горячую кожу под пальцами. Забираюсь руками под форменную рубашку, вытянув её из штанов. Симон охает и замирает на секунду, по его телу пробегает дрожь. Его руки судорожно теребят пуговицы на моей одежде. Он рычит и, плюнув, разрывает ткань. У него такие горячие ладони.

Встает, вытягивая меня за собой, и подхватывает на руки, мы так и не разорвали поцелуя. Голова уже кружится, но сил оторваться друг от друга нет. Добираемся до спальни, собрав все углы, он бережно опускает меня на кровать.

Избавляемся от рубашек. Я целую его шею, ключицы, глажу обнаженную грудь, задевая соски. Любимый, как же долго я ждал. В его серых глазах плещется желание, он наклоняется надо мной, прикусывает мочку, вырывая стон. Терзает кожу на шее, оставляя засосы, от его пылающих губ по всему телу бегут мурашки, в паху тяжко ноет напряженный член.

— Хочу тебя, любимый. — Хрипло прошу, а руки сами тянутся к ремню на его штанах.

— Сейчас, — он ловко стягивает с меня оставшуюся часть гардероба вместе с бельем и носками, оставляя обнаженным, со стоящим членом и горящей кожей.