Одинокий колдун (СИ), стр. 22

Он запустил руку под кофту, поглаживая теплую голую спину, наудачу помял пальцами застежку лифчика, но тот не отперся. Тогда, стараясь действовать как можно нежнее, слегка перевалил ее с бока на живот, задрал кофту и залез под нее с головой. Нащупал зубами и разгрыз крепежные полоски ткани на спине, иногда его клыки клацали о металлические детальки застежки. Скинул с плеч Фелиции обе бретельки, просунул их над горячими безвольными руками, — и отнял с ее груди лифчик. Фелиция спала дальше с задранной на плечи кофтой, с обнаженными грудями. Грудки были маленькие, а красные соски довольно крупными. Тут он не смог удержаться, вскрикнул и припал к ним.

Присосался ртом к левому соску. Фелиция зашевелилась, а он залез обеими руками под юбку, ощупал прохладный шершавый материал чулок. Гладил и мял, будто массажист, крепкие напряженные мышцы выше коленок. И охнул от горя — снова его руки наткнулись на какие-то ремешки, пряжки, замочки, а лезть туда головой, в самое потаенное место, чтобы опять грызть, он не смог бы решиться. Ножик с табурета достать? Он там во время выпивки был оставлен. А если насмерть девушку перепугает? Крепче прижал ее, крепче поцеловал, одной рукой потискивая грудку — сосок был уже напряжен донельзя, на ее губах скользила легкая улыбка.

— Офигительно, — сказала она, упорно не открывая глаз, сонным мечтательным голосом. — И дальше в том же духе...

Егор больше не мог ждать и терпеть и соображать. Разорвал на ней трусики. На глаза и на разум натекло что-то черное и грохочущее, как хэви-металл. Что и как было дальше, он не знал, иногда улавливал согласованность движений, ее команды, ее крики, иногда перед ним распахивались ее остекленевшие глаза. Сам тоже кричал, звонко и отчаянно.

Лежал без сил на совершенно мокром пододеяльнике. Ветер позвякивал снаружи стеклами окна. Изнутри стекла запотели, и влага скатывалась вниз, на подоконник, крупными стыдливыми каплями. Чуть-чуть была видна пурга на улице. Она лежала рядом с ним, ничком, гладила его с бесстыдством наперсницы, шептала:

— Ну все, надо же, не верится... Родненький, такого кайфа и не снилось мне... Ты только посмей с другой связаться, обоих порешу, так и знай... Не спрячешься, не сбежишь, найду...

Было одиннадцать утра. Они не успевали на занятия, надо было хотя бы наесться (голодными были, как зимние волки) перед тем, как бежать на репетицию в театр.

В театре Фелиция что-то такое сказала двум остальным девушкам (кроме Светы-Офелии появилась администраторша, толстенькая девушка, отвечающая за все вещи, принадлежащие театру), и сказала именно про Егора, потому что обе поглядывали на него, куда-то чуть ли не в пах смотрели, и беззастенчиво хихикали. Света умудрилась забыть про приличия и нравы — на сцене, улучив момент, вдруг тронула рукой его передок. Он отшатнулся с выражением неимоверного ужаса на лице, а она звонко рассмеялась. В результате он не смог ничего сделать и запорол роль. Пытался было, как прежде, возненавидеть Гамлета, напугать и погонять того по сцене. Хрипел голосом Призрака (фальшивым голосом фальшивого Призрака), дергался и выпрыгивал из-за спины. А Гриша-Гамлет, подлец, даже для вида не испугался, напротив, ухмылялся, словно мстя за неприятные встречи в прошлом.

Усталый, сконфуженный девушками Егор почти плакал. Самовольно слез с помоста в разгар репетиции и пошел прочь. Петухов догнал его, как мог, успокоил. Объяснил, что опыта у Егора нет совсем, и он за время болезни выпал из общего ритма, обязательно нужны одна-две репетиции, которые помогут ему оклематься и попасть в свою тарелку.

Егор кивнул, привычно направился в дальний темный угол зала. Болела голова; особенностью его организма было то, что трезвел долго и мучительно. Перед глазами вдруг с четкостью японского телевизора выплыли картины происшедшего этой ночью: неистовость, вычурность и бесстыдство сотворенного им и Фелицией заставили его покраснеть и привстать с кресла, будто маленьким он узрел кадры жесткого порнофильма.

Что с ним было? Откуда смелость, если не наглость и жестокость? Зачем и откуда замашки сексмена? Тек пот, дрожали руки, ему перестало казаться, что за ночь он был осчастливлен и вознесен на небеса. Он пытался отмахнуться от чувства страха и недоумения, переключиться на сейчас, на репетицию, тем более что на сцене бурно разорялся Петухов.

Репетиция шла опять иным, нежели в предыдущие встречи, порядком. Правила бал нынче королева Гертруда. Это была не заботливая мамаша, не раздираемая совестью, сыном и мужем тетка. Эта королева до краев наполнилась похотью и цинизмом. Гертруда заигрывала со всеми: от стражников, гробокопателей до мужа и Гамлета. С кем-то кокетничала небрежно, походя, с другими заинтересованно и настойчиво (как с Лаэртом и Полонием). Гамлета она похлопывала по пухлому заду, чем ассистент Гриша был крайне недоволен. Офелию возненавидела, норовя дать пинка или подножку (Фелиция заметила заигрывания Светы с Егором и теперь кипела гневом), в конце концов уловила момент, спихнула Офелию в яму, изображавшую речку. Егор смотрел, чего вытворяет его девушка, терпел, — и вспыхнул яростью. Пошел к сцене. Дождался знака от Петухова и включился в действие. Как раз посреди выяснения отношений Гамлета с мамашей.

На этот раз Гертруда увидела Призрака. Что-то ей бубнил Гамлет, Призрак тихо подходил от кулис, смотря на нее, обижаясь и стремясь ее обезвредить. Девушка побелела без пудры, оцепенела, а опомнившись, скакнула за спину Гамлета. Тот тоже, еще не повернувшись к пришельцу, понял, что ужас вернулся к ним, сам стал пятиться назад, ловя рукой край кулис. Егор хотел дать знать Фелиции, что недоволен ее поведением, ее вульгарностью, бесстыдством, гонором. Но он не знал, что пугает и ожесточает девушку; она, как затравленный зверек с судорожным оскалом клыков, огрызалась, досадуя на свой испуг и немощь. На том все разом кончилось. Удивленный ее сопротивлением, Егор опять ушел. Петухов делал последние замечания. В этот день актеры устали особенно сильно.

После репетиции Фелиция пребывала в сильнейшем возбуждении. В закутке туалета, умываясь вместе со Светой, чистым выдержанным матом объяснила той, что Егор вместе со своим талантом и прочими достоинствами принадлежит ей одной. Для проформы пару раз дернула блондинку за некрепкие прядки волос (и смыла с рук вырванные с корнем волосы). Выскочила к поджидавшему Егору, чмокнула и прижалась телом.

— Куда пойдем?

— Не знаю даже. Я хотел на Васильевский опять идти. Но если ты хочешь со мной... Я думал, что ты в общагу... Пошли на Литейный, — Егор не хотел впутывать ее в свои ночные проблемы.

— Я пойду с тобой на Васильевский, — решила Фелиция. — Давай попробуем на трамвае подъехать, если они еще ходят.

Шел двенадцатый час ночи, они дождались трамвая, который отвез их с проспекта Стачек до Декабристов. В трамвае Фелиция обнаружила в другом конце полупустого вагона Свету; напарница по сцене сжалась и отвернулась на боковом сиденье. Фелиция подошла к ней.

— Нафиг за нами увязалась?

— Больно нужно. Мне на Театральную площадь надо, — неуверенно соврала Света, — у меня там мальчик живет.

— Если пойдешь за нами, в Неве утоплю, — пообещала Фелиция.

С лучезарной улыбкой вернулась к Егору, подсела, обняла его, покусывая зубами мочку его левого уха.

— Фея моя, расскажи, что с тобой происходит? Ты еще вчера, как пришла, говорила о неприятностях. Мне кажется, и сегодня с тобой непонятное творится, — сказал Егор.

— А чего непонятного? — удивилась Фелиция. — Сладко живется, сладко спится с тобой, вот и веселюсь.

— Почему ты такая стала на сцене?.. Ты что-то не то играла.

— Не тебе об этом судить, уж не обессудь, миленький, — обиделась девушка. — Петухову очень понравилось, Грише тоже, так что не надо. Вот у тебя проблем хватало.

— Когда я сегодня призрака играл, мне показалось, что ты стала воевать, что ли. Гамлет испугался, понятно, а ты нет, ты враждовать стала, будто... — Егор говорил очень серьезно, но непонятно — Фелиции стало скучно.