Тайна Темир-Тепе (Повесть из жизни авиаторов), стр. 38

Человек, называющий себя Зудиным, сказал, что скоро сюда придут немцы. Но неужели аллах настолько помрачил разум русских, что они ничего не знают об этом? Ляйляк-бай не хотел, чтобы сюда пришли немцы. Кто может знать, как будет при них? Не стало бы хуже…

Старик вздохнул и в раздумье покачал головой. Нет, как-то не так сложилась его жизнь. Не по тому пути он шел многие годы. Зачем он был с Ибрагим-беком? Зачем связывался со слугами Черного Имама? Зачем недавно согласился собрать для Зудина этих трусливых людишек во главе с глупым Уразум-баем? Разве он, постигая науки под сводами медресе, не мечтал о свободе для своего народа? И разве не его дочь стала женой комиссара Джафара? Нет, тут что-то не так. Если прав Зудин, то почему его не поддерживают люди? Ведь с ним лишь кучка жалких дезертиров, а все рвутся туда, куда уехали отважный Джафар и Джамиле. Вспомнились слова Джафара: «Самый искренний и честный друг нашего народа — русский народ. Он и самый могущественный. И горе нам, если мы лишимся дружбы этого народа. Пропадем».

Как жить дальше? Ляйляк-бай вынул из-за пазухи золотую пластинку с тремя обезьянами. Одна из них зажала ладонями глаза, другая — уши, третья — рот. «Не вижу, не слышу, не скажу…» Только так и надо жить дальше. Невольно вспомнилась история этой пластинки.

…В узком ущелье ревел и бился о камни белопенный поток. Над ним сияла радуга, рожденная в тумане брызг. А еще выше, на краю скалы, нависшей над потоком, стоял Ляйляк-бай. Против него на плоском куске гранита, в позе флегматичного Будды, восседал японский офицер. Слащавая улыбка узила и без того узкие, косые глаза, обнажала выдававшиеся вперед крупные зубы. Японец говорил:

— Итак, храбрейший из храбрейших джигитов, Ляйляк-бай уходит на мирную жизнь. В мире и спокойствии он проживет несколько лет. Потом придёт день и час и он получит от нас известие и вновь начнет борьбу. В знак нашей дружбы и взаимного понимания я дарю храброму эту вещь, которая ему понравилась… — Японец протянул Ляйляк-баю массивный золотой портсигар.

Ляйляк-бай продолжал стоять неподвижно. Потом быстрым движением выхватил из-за пояса маузер и выстрелил в японца. Пуля попала в сердце. Равнодушно посмотрев на мертвое тело, Ляйляк-бай ногой столкнул его в белую пену потока, поднял портсигар и стал рассматривать его. Нет, он не возьмет себе эту вещь. Ему не нужна память об этом дне. Но что изображено на крышке? Странные позы у этих обезьян… Подумав немного, он отломил крышку и спрятал у себя на груди, а золотой корпус портсигара бросил вслед японцу — в пену потока…

Зеленым дымком курился чилим, тоскливо попискивала бедана. Внизу, в чайхане колхоза «Кызыл-Аскер», сильный голос пел песню под аккомпанемент домбры. О чем поет песня?

5

Капитан Джаниев время от времени бывал в школе пилотов. Его беспокоила так и невыясненная история с диверсантом, которого убил Высоков. Да и подозрения Соколовой о гибели Дремова не забывались. После первого разговора с Ниной Джаниев съездил к месту катастрофы, побывал в крепости. Ничего особенного. На стенах попадались надписи, сделанные в разное время туристами. Но какой в них толк? Тот, кто совершает преступление, не станет расписываться на стенах.

Однако поездка в крепость не прошла впустую. В полуразвалившейся мечети Джаниев увидел пожелтевший окурок самокрутки. Подобрал. У себя в кабинете он бережно разгладил обгоревший обрывок газеты, прочитал сохранившийся текст и потребовал себе подшивки газет. После долгих и кропотливых исследований было установлено: самокрутка — из клочка газеты «Правда Востока» от 28 июля 1941 года. Экспертиза подтвердила: окурок брошен примерно в то же время. Очень любопытно!

Но Джаниев, однако, не поторопился с выводами. Он позвонил Дятлову и попросил уточнить, не был ли кто из поисковой команды и из комиссии по расследованию катастрофы в развалинах мечети? Через несколько часов Дятлов сообщил: опрошены все. В развалины мечети никто не заходил.

Теперь капитан Джаниев был почти уверен, что Дремов погиб от руки врага. Но ниточка никуда не вела.

Сейчас капитан шел с Ниной по двору гарнизона и говорил на отвлеченную тему, а сам неотступно думал над нерешенной загадкой. Поравнялись с курилкой, где сидела группа курсантов-выпускников, и Джаниев увидел знакомых: Высокова, Берелидзе и Капустина. Простившись с Ниной, капитан подсел к курсантам и включился в их разговор. Спустя немного заговорил о бдительности, о методах иностранных разведок.

— Вино и красивые распутные женщины — союзники шпиона, — говорил капитан курсантам. — А многие наши товарищи не обращают на это внимания…

Сережка Козлов вдруг вспомнил о семействе Янковских и сказал:

— А может быть, они тоже шпионы?..

Все засмеялись, а Валентин посоветовал капитану Джаниеву взять Сережку в помощники.

Но капитан не смеялся.

— Янковского я знаю, — сказал он. — Это известный в городе деловой человек. А что вы о нем знаете, товарищ Козлов?

Сережка не знал, что сказать. Его выручил Кузьмич:

— Он, товарищ капитан, один раз получил за столом у Янковских рюмку водки, а вы как раз говорили, что водка — союзник, ну вот он и вообразил сдуру…

— Перестаньте молоть чепуху! — возмутился Зубров. — Обрадовались, что языки без костей, и готовы на хороших людей черт знает что возвести.

Началась словесная перепалка. Валентин неожиданно присоединился к Сережке — ему тоже Янковские не нравятся. Санька присоединился к Зуброву и Кузьмичу: дескать, подло говорить так о людях, угостивших тебя хлебом-солью…

Джаниев с улыбкой следил за этой перепалкой и к концу ее знал почти все подробности городского знакомства курсантов. Попрощавшись, капитан уехал.

А курсанты долго еще говорили о бдительности. Санька сказал:

— Вот что, Сережка… Ты, наверное, знаешь, кто такой капитан Джаниев? Так вот, знаешь, как иногда понапрасну страдают хорошие люди из-за дураков… Понял?

— Иди ты! — отмахнулся Сережка. — По-твоему они хорошие, а по-моему — плохие.

— А я скажу, если бы Джаниев навел справки о Янковских, то ничего бы страшного… — заявил вдруг Борис. — Черт их знает, что они за люди.

— А у тебя что, есть особые сведения? — с ехидством спросил Всеволод. — Смотрите на него! Ляпнул такое, что даже покраснел. Уж вам бы с Санькой надо иметь совесть, пользовались, пользовались гостеприимством…

Борис смутился еще больше, порывался что-то еще сказать, потом махнул рукой и ушел из курилки.

Джаниев между тем вернулся в свое учреждение и, оставшись один, стал обдумывать услышанное. Янковский в определенном кругу людей слыл хлебосолом, но Джаниев знал, что таков он лишь для тех, от кого что-нибудь зависело. А тут вдруг пришла ему блажь принимать у себя и угощать курсантов! Может быть, искал жениха своей племяннице? Кстати, кто она? Прежде, кажется, Янковский жил один…

Через несколько дней перед Джаниевым лежали все данные о Фаине Янковской. В числе прочих документов — сообщение одного из партизанских отрядов Белоруссии: Фаина Янковская проживала в их районе и в начале войны эвакуировалась в Среднюю Азию…

Джаниев вздохнул и занялся другими делами.

6

Настал час, когда курсанты летной школы покинули ее стены. Приказ о назначении получен: их ждет истребительное училище. Почти все инструкторы пошли проводить своих питомцев. Путь от школы до вокзала проделали пешком.

Нина шла среди своих курсантов и еле успевала за их широкими мужскими шагами. В других экипажах на ходу шел оживленный разговор, а Нина и ее ученики молчали. Последний разговор с Высоковым несколько отдалил ее от них. С тех пор как Нина так необдуманно сказала Валентину ту глупую фразу, отношения между ею и курсантами стали сугубо официальными. А сейчас, в эти последние минуты перед расставанием, ей очень хотелось поговорить.

Это заметил Сережка. Незаметно от других он попросил Нину немного отстать и заговорил полушепотом: