Крепость, стр. 387

- Живей, Бартль! Мне здесь не нравится...

- Но, господин обер-лейтенант..., – успеваю еще услышать, а затем у меня все чернеет перед глазами.

Когда кучер заводит свою колымагу, и мы трогаемся в путь, мне кажется, что моя голова сидит на шее совершенно свободно. Куда делось напряжение, остававшееся в мышцах затылка? Я ее совсем не чувствую и ноги тоже. Что должно означать такое состояние невесомости? Все же, это не был военный госпиталь! думаю как в полусне. Это был ужасный, покинутый всеми морг. Клятва господина Гиппократа – ее запихнули в страшную жопу. И туда же засунули все те тупые изречения, что вбивали нам в головы... Я должен немедленно справиться с этими страшными картинами и привести в порядок мыс-ли! Но затем, внутренним взором вновь вижу пятнисто-черные от крови повязки на головах раненных. Руки и ноги в неестественном положении, будто у небрежно брошенных кукол-марионеток. И понимаю, что во многих из этих превращенных в кровавое месиво, изломанных тел уже давно нет, и не может быть никакой жизни. И, все же, несмотря на ужасные увечья, в палате было еще достаточно таких, кто пытался выжить и боролся до последнего дыхания.

Странно: Так точно я сумел увидеть сотни подробностей лишь за секундный взгляд – и внутренним слухом возвращаюсь к многочисленным жалобам, стонам и хрипам, звучавшим как од-но монотонное, глухое пение.

Никогда больше не смогу избавиться от этого страшного звука.

Упрекаю себя в том, что слишком быстро закрыл высокую, тяжелую дверь перед этими картинами из ада. Посмотреть бы подольше и точнее, как я приучен делать, а этого я и не сделал. Струсил? Перенервничал? Старый ужас перед видом крови и ран?

Теперь стыжусь этого.

Покрытая булыжником улица имеет по правой стороне ряд домов, слева же прямую, уходящую вдаль бесконечную железную решетку.

Проезжая мимо, кажется, что решетчатый забор выставлен слишком вертикально, словно при съемке фильма.

И тут вдруг слышу стрельбу – ружейный огонь. Приказываю остановиться и, цепляясь руками за скобы и выемки, выбираюсь из «ковчега».

За решеткой как в широком ущелье лежат железнодорожные пути: И там, словно черные сгустки, мчатся друг от друга люди! Новые выстрелы, крики.

Проклятье! Неужели снова влипли?!

Неужели мы опять оказались, как и всегда, в полном говне? Что за сцена разыгрывается теперь?

Пешеходы останавливаются рядом со мной и вглядываются через решетки в покрытое черной краской ущелье с серебряными поблескивающими рельсами на земле.

В решетке виднеется проход – идущая вниз лестница. Теперь некоторые фигуры снизу подбегают к лестнице, пытаясь забраться по ней: серые куртки, бритые головы. Вижу, как солдаты в стальных касках мчатся толпой, дурацкие противогазные сумки бьют их по задам, карабины в руках. Один останавливается и стреляет вертикально в воздух – и так же поступает еще один.

- Надо уносить задницы! – слышу голос Бартля. – Этот парень стреляет прямо в нас!

И сказав это, Бартль вопросительно смотрит на меня. Но что, скажите на милость, мы должны делать?

Снова стреляют.

Один падает на землю – он из тех людей, что стояли у решетки, в него попали.

Вижу совершенно близко искаженное страхом лицо и полный отчаяния голос:

- Aidez-moi! – проникает в меня.

Господи! Голос Симоны! Лицо снова исчезает. «Aidez-moi!» доносится снова. Это треугольное лицо, эти остро торчащие скулы – это могла быть только Симона! Эти темные глаза – глаза Симоны! Все происходит слишком быстро, будто при замедленной съемке. Симона оказывается уже снова очень далеко, чем, если бы я смог втянуть ее в «ковчег». Еще больше солдат подступает снизу. Симону толкают, тащат по лестнице и жестоко сталкивают вниз. И теперь у основания лестницы, где-то там, внизу, начинается дикая беготня. Между толпящихся людей мелькают одетые в черную форму фигуры. Солдаты? О нет! Это эсэсовцы! В царящей сумятице они стоят как застывшие манекены, а затем начинают стрелять с бедра. Вижу, как несколько подстриженных наголо голов падают на землю. Еще больше выстрелов, хлещущих остро, словно удары хлыстом, и еще больше падающих на землю тел. Стрельба доносится сразу с трех, нет, четырех сторон. Бартль держит в руке свой пистолет.

- Бартль! Вы сдурели? Идите в укрытие! Скорее, за «ковчег»!

Я едва дышу. Что же это за хаос?! Раскинув руки, вишу на решетке, как распятый.

- Что с Вами, господин обер-лейтенант? – кричит Бартль и подбегает ко мне.

- Немного занемел, Бартль, – хочу крикнуть в ответ, но голос отказывает.

- Не удивительно... я..., – голос Бартля доносится издалека сквозь беспорядочные вой и крики там, на земле дорожного ущелья.

Когда стрельба стихает, говорю:

- Давайте выбираться! Быстрее! Мы должны как можно быстрее убраться отсюда...

- Конечно, господин обер-лейтенант.

- Вы знаете наш генеральный курс на восток, так и держать!

Мой череп готов треснуть.

Рычание команд не имеет конца. Пронзительные крики тоже. Внизу у путей все еще стреляют. Но вот резко свистит паровозный гудок и перекрывает все.

Вижу боязливо-расширенные глаза «кучера». Бартль помогает мне, подталкивая и вдвигая меня в «ковчег». После чего снова катим дальше.

Фронтоны домов проплывают мимо. Больше никакого шума, никаких испуганных криков, ни-какой стрельбы. Только резкие паровозные гудки все еще звучат в ушах.

Была ли это действительно Симона? Может ли это быть вообще Симона? А что, если транс-порт еще вовсе не отправился в Германию на прошлой неделе?

Вздор! Воспаленное воображение! Сплошная глупость! Никогда в жизни больше не может быть Симона! внушаю себе безмолвно. Но вместе с тем воспроизвожу в голове увиденное и испытываю глубокое беспокойство от того, как они охотились там на людей, будто охотники за черепами.

Но разве не сказал тот фельдфебель в Fresnes: «Эти проклятые французы – они заставляют нас вести поезда трижды вокруг города!»?

Я не заметил, на какую улицу свернул «кучер»: Мы, конечно, уже едем в совершенно неверном направлении – снова в Париж, вместо того, чтобы выбраться из него. В следующий миг нас останавливают фельджандармы на мотоцикле с коляской. Спросить этих цепных псов? Пока не могу принять решение, «кучер» уже останавливается.

Фельдфебель на мотоцикле пристально смотрит на меня, как будто желая сожрать. Такое странное явление как я и наш «ковчег» произносит он, наконец, он редко встречал.

Когда спрашиваю его о дороге в Нанси, жандарм медленно приходит в себя. И затем реши-тельно произносит:

- Я лучше провожу Вас, господин лейтенант, это довольно сложно объяснить...

Перед глазами у меня опять все как в тумане, но только на какие-то минуты – и затем вновь проясняется.

Если это была Симона, она должна была узнать меня! Однако можно ли было узнать меня вообще? В таком виде, как я теперь выгляжу? Думаю, никто меня не узнает. Таким опустившимся меня еще никто не видел. Таким бородатым тоже. И моя форма хаки, что сейчас на мне, выглядит чертовски иначе, чем мой обыкновенный прикид.

Отчаянный крик «Aidez-moi!», все еще продолжает звучать во мне снова и снова.

«Aidez-moi!»

И все же: Симона выкрикнула бы мое имя – и «Aide-moi!» вместо «Aidez-moi!».

Проходит немного времени, и фельдфебель показывает рукой на большой дорожный указа-тель на белом бетонном цоколе: «NANCY». Киваю ему, что понял, и мотоцикл делает на дороге резкий поворот под острым углом. Взмах рукой как привет и ответное приветствие, и фельдфебель исчезает из моего взгляда.

НАПРАВЛЕНИЕ НА ВОСТОК

Теперь наш радиатор направлен строго на восток. Я могу видеть это по солнцу: Оно стоит точно за нашей спиной, и уже довольно низко – своим нижним краем лежит на крышах.

Я настолько истощен морально, что вынужден на секунду забыться, иначе просто свалился бы как мешок. Кто бы сомневался: Наступает реакция перевозбуждения. Сейчас мне становится довольно трудно оставаться все таким же деятельным.