Крепость, стр. 377
Что за сумасшедшая мысль была отправиться в путь с этими двумя парнями!
Сначала все выглядело довольно хорошо, но теперь мы влипли! Во всяком случае, мы оказались снова tutto solo. И то, что Бартль расположился на моем месте на крыше – мне совсем не по вкусу.
Меня должно быть сильно шарахнуло по черепу – может быть сотрясение мозга? Но я все еще могу видеть, ощущать запахи, слышать и говорить. Возможно ли все это при настоящем сотрясении мозга?
Сколько, интересно мне знать, времени прошло с тех пор, как мы покупали кокосовые орехи в Испанском саду, в монастырской аллее? Думаю, минимум лет десять! Определенно, не менее 10 лет, конечно, прошло.
Ну, вот, пожалуйста, мой ум все еще функционирует!
Бабушка Хедвига! Она говорила, когда ей было худо: «Я очень нездорова». У нее был тромбофлебит нижних конечностей – своего рода слоновая болезнь. И ее вид не вызывал умиления, особенно когда она раскатывала дрожжевое тесто для выпечки печенья. Не имею никакого представления, что с ней стало. Куда она только могла деться?
Всеобщий распад, вот что стало участью нашей семьи...
Мне бы сейчас очень помогла холодная вода и мокрая тряпка для компресса на голову. Но где здесь взять холодную воду? Есть ли здесь вообще вода? И эта кислая глинистая почва, думаю, тоже не подходит моей руке.
Внезапно вижу слева знак Красного Креста и стрелку-указатель с несколькими цифрами.
- Стоп!
«Кучер» падает от внезапного испуга грудью вперед на рулевое колесо. Ни малейшего представления, как долго мы ехали.
Вижу аллею из платанов, подрезанных по обычаю этой страны, но давно снова полностью выгнавших новую поросль. Заезженная дорога ведет к небольшим земельным участкам: Сплошная идиллия, вплотную с дорогой. И некоторые даже имеют приятный вид, радующий глаз.
«Кучер» должен немного сдать назад «ковчег» с тем, чтобы мы могли войти в колею.
Потрескивание гравия под колесами раздражает слух.
Едем таким размеренным темпом до самого парадного въезда, но никто не выходит нам на-встречу. Наконец, какой-то санитар появляется из боковой двери. Неужели врачи уже смылись и отсюда? Но за ним появляется штабсарцт. Он худой и длинный как жердь.
- Ну, все не так уж и плохо, – говорит он, осмотрев мою руку.
Я настолько рассеян, что тихо переспрашиваю:
- Как, как?
- Ваша гематома! Так сказать, спелый экземплярчик...
Я готов буквально на стену забраться от внезапно пронзающей меня боли: Штабсарцт хочет, очевидно, проверить способность моего бедного раненого сустава двигаться.
- Капсула сустава, кажется, разбита, – говорит он затем так равнодушно, словно о мелкой неисправности старого автомобиля.
Боль становится настолько сильной, что я понимаю лишь половину сказанного им.
- Так... мы положим руку в повязку. Гипсовать ее пока еще не имеет смысла. Но в любом случае ее следует срочно просветить рентгеном.
- И как долго, – заикаюсь, – все будет длиться в целом?
- Потребуется определенное время. А что касается способности руки двигаться – я имею в виду ее способность двигаться назад...
И тут меня пронзает такая боль, что буквально валюсь на стул, с которого только что встал. Я успеваю лишь произнести: «Вот тебе и на!», с такой дерзостью, на которую еще способен, а затем проваливаюсь в туман накатывающей боли. И сквозь этот туман слышу голос «жерди»:
- Где Вас угораздило так влипнуть?
Приходится сильно постараться, чтобы собравшись с силами ответить: «Воздушный налет». Но затем мне снова становится лучше, и я спрашиваю об обезболивающих таблетках.
- Я Вам лучше укол сделаю, – отвечает штабсарцт. – Специальный укол – заглушает боль и при этом держит Вас в сознании. Таблетки слабее.
- Чудесно.
Штабсарцт спокойно поднимает шприц, выжимает воздух, с несколькими искрящимися каплями из канюли, и затем спрашивает:
- Куда?
- Куда хотите. Без разницы.
- Тогда приспустите брюки, и наклонитесь.
В то время как он медленно нажимает на поршень шприца, выдавливая его содержание в мою правую ягодицу, врач говорит:
- Хватит на срок от 4 до 6 часов.
- Но мы за это время еще не доберемся до Парижа, – возражаю ему, – при нашей-то скорости!
- Хорошо, хорошо, – соглашается штабсарцт. – Таблетки Вы тоже получите.
После процедуры осмотра и лечения меня направляют в канцелярию. Мое появление там вызывает у канцелярских крыс прилив деловитости и работоспособности.
- Вам чертовски повезло, – говорит мне ефрейтор-канцелярист.
- Почему это?
- Я полагаю, что, если однажды рука перестанет сгибаться, так это, все же, всего лишь левая.
Шутник чертов: Всего лишь левая!
Хочу уже спросить его, что там с моими таблетками, как ефрейтор берет мое удостоверение личности и исчезает вместе с ним. Прекрасно, думаю про себя, здесь все еще соблюдают Устав. Однако спустя какое-то время меня охватывает нетерпение. Во всем здании царит странная тишина. Ефрейтор ушел и не возвращается.
Ну, наконец-то, уже хочу сказать, когда он появляется вновь, но когда вижу, что он дает мне в руку вместе с моим удостоверением и таблетками, то словно немею: Какую-то папку- скоросшиватель, внутри которой лежит тонкая картонка формата A4, с напечатанным текстом как на Почетной грамоте. И на нем я читаю черным по белому напечатанный текст, что мне, сегодняшнего числа, вручен знак «За ранение».
- Вот она, Ваша птичка, господин обер-лейтенант. Я не знал, господин обер-лейтенант..., – про-износит ефрейтор и протягивает мне жестяной знак. Затем прикрепляет его мне на китель.
Я сразу становлюсь бодрым как огурец. Это, наверное, от укола, что подействовал почти мгновенно. Но что бодрит меня не менее, чем укол, это внезапный сумасшедший смех, вскипающий во мне: Я опять награжден!
Словно ожидая от нас, что знак «За ранение» должен быть вознагражден перевозкой почты, мы получаем в машину небольшую корзинку полную писем и бандеролей. Господь всемогущий! Наша карета становится все полнее.
Здесь, по-видимому, мы те единственные, кто уже давно находится в пути, направляясь на Ро-дину. Если бы еще здесь были запасные шины! С хорошими шинами я бы не делал трагедию из постоянно растущей нагрузки на колеса нашей колымаги – но передвигаться таким образом – это слишком большой риск!
Едва трогаемся, Бартль бормочет:
- Эти там, внутри, совершенно покрылись плесенью. Даже вонь такая же. А, поди ж ты, сидят и ничего им не делается. Сидят и ждут, пока их не клюнет жареный петух!
Спустя полчаса поездки приказываю остановиться, чтобы разжиться водой. С моей серой по-вязкой я передвигаюсь еще более неуклюже, чем прежде.
Как-то сразу понимаю, что в левой руке больше не испытываю боли. Неплохой укол.
Так что, может еще и через Версаль проехать? спрашиваю себя.
Нет. Теперь только вперед!
Левая рука это не левая нога! Я уже привык обходиться без левой руки. И не нужно каждые пять минут изменять свои планы, ругаю себя
Я снова могу ясно соображать. Меня даже охватывает такое чувство, словно я выпил чашку настоящего горячего кофе. Нашему стремлению дойти до Парижа сопутствует слишком много препятствий. И исходят они то ли от Норн то ли от кого-то другого.
Однако мы должны добраться до Парижа. Любой ценой. И хотя бы только потому, что я должен найти Симону. Я, конечно, не имею ни малейшего представления, как смогу пробраться в тюрьму Fresnes: Освободить бы Симону из ее камеры силой оружия – вот было бы дело! А может быть, будет возможно выкупить ее у охранников? Вероятно, она сидит сейчас в кандалах, но может быть мне позволят хотя бы поговорить с ней?
Очень похоже, что мы выскочили на Национальное шоссе. Значит, будем двигаться вперед без остановок. Сегодня воистину прекрасный день, иначе и не скажешь.
Но куда ни кинь взгляд, видны следы боев.
Несколько могил прямо у дороги – картина, которая может основательно испортить настроение. Ленивая банда! Слишком ленивая, чтобы отойти на несколько метров дальше от дороги и закопать там трупы.