Взлетная полоса, стр. 72

Юля со свойственной ей проникновенностью, очевидно, тоже почувствовала это, потому что, так же как и он, шла молча, ни о чем больше его не расспрашивала, ничего ему не говорила, но, поравнявшись с небольшим, заросшим кустами сирени сквериком, все же не выдержала и сказала:

-- И все же ты обиделся:

Сергей неопределенно пожал плечами.

-- Тогда чем же ты недоволен? -- продолжала допытываться Юля.

-- Собой, -- ответил Сергей первое, что пришло на ум.

-- Собой? Что же у нас не так?

-- А что так?

-- Ну, хотя бы у нас прекрасный характер. Мы многое умеем, -- начала перечислять Юля.

-- Например? -- прервал ее Сергей.

-- Умеем добиваться своего.

-- Чего же, в таком случае, я добился?

-- Ты?

-- Да, я. Майор Кольцов Сергей Дмитриевич. Тридцати трех лет от роду. Холостой. Ни офицер, ни ученый. Ни теоретик, ни практик. Ни богу свечка ни черту кочерга, -- словно прорвало Сергея.

Юля снисходительно улыбнулась, словно разговаривала с ребенком.

-- Спроси лучше, чего ты не добился. И то пока:

-- Этого мне спрашивать не надо. Это я знаю лучше всех сам. Я начинал сто дел и ни одного не закончил так, как хотел. Ни одного! А Ландау, кстати сказать, в мои годы уже разработал теорию сверхтекучести гелия. А Резерфорд создал целую отрасль науки о радиоактивном распаде. А Ферми! Да он свою количественную теорию бета-распада обосновал уже в тридцать два года. А Бутлеров! А Жолио Кюри! А Юрий Овчинников, нынешний вице-президент Академии наук! Ведь мы занимались в университете в одно время. Правда, я начинал, а он уже заканчивал химфак. Но в свои тридцать-то три года он уже имел такие научные открытия, которые мне и не снились.

-- В тридцать три! -- усмехнулась Юля. -- Да Эварист Галуа в двадцать один год вообще уже ушел в мир иной. А свою теорию топологии разработал еще в девятнадцать. И стал известен на весь мир!

-- Не об известности я. Не слава их не дает мне покоя. Не зависть меня гложет. Далек я от этого. Дела их, свершения заставляют задумываться над результатами собственной работы.

Но Юля почему-то не хотела принимать этот разговор всерьез.

-- Уверяю тебя, если бы они работали в нашем КБ, они не сделали бы и половины того, что сделал ты, -- успокаивающе проговорила она.

-- А по-моему, сделали бы гораздо больше! Несравнимо больше!

Теперь уже Юля неопределенно пожала в ответ плечами.

-- И знаешь почему? Знаешь, что всех их объединяет? Через что непременно прошел каждый из них? Хоть и разные они все, и условия работы были у каждого свои, а я уверен -- каждый из них в свое время не побоялся переступить через то, что казалось непереступаемым. Не побоялись пойти против привычного, устоявшегося. Не испугались поколебать незыблемое. А мы-то как раз этого и боимся.

-- Это ты-то боишься? -- с любопытством взглянула Юля на Сергея.

-- Наверно.

-- В таком случае тебе еще нет тридцати трех. И ты, как мальчишка, сам не знаешь, чего хочешь.

-- Да есть, Юленька! Есть! И это очень обидно.

-- Тогда, тогда тебе остается лишь сказать, что во всем виновата я, -уже серьезно сказала Юля.

Сергей сразу осекся. Начинать разговор в этом направлении или, "%`-%%, продолжать тот, который они только что вели, ему уже не хотелось. Это было ни к чему и глупо. И он снова вернулся к их взаимоотношениям.

-- Почему ты все же не поехала ко мне?

-- Приеду в следующий раз, -- спокойно сказала она.

-- Когда это будет?

-- Ты же никуда больше не уезжаешь, выберем время.

-- Я уже не верю тебе.

-- Напрасно.

-- Иногда мне кажется, что ты просто играешь со мной, как кошка с мышкой.

-- Глупости. Просто ты многого не понимаешь. Или не хочешь понять:

-- Чего именно? Того, что ты замужем?

-- Ты видишь в этом лишь формальную сторону и не желаешь понять главного. Мы, женщины, намного инертнее мужчин. Привычки у нас укореняются глубже. А что ты сделал для того, чтобы заставить меня свернуть с уже выбранного мною пути? Заладил одно: "Идем ко мне! Идем ко мне!"

-- Юленька, я насовсем тебя зову. Ты мне на всю жизнь нужна. Больше света нужна.

-- Для этого любить надо. Очень любить.

-- Я люблю. Разве ты этого не знаешь?

-- А я?

-- Ты тоже.

-- Не решай за меня. Я уже не девочка. Мне от многого отказаться надо, прежде чем я скажу "да". И в первую очередь уйти с работы. А это совсем не входит в мои планы. Поверь, я не хочу терять свою полноценность и превращаться в заурядную домашнюю хозяйку. А в нашей ситуации именно только так это и может быть. Зазорного, конечно, ничего в этом нет. Но мне не по нутру заниматься кухней. И не прельщает перспектива стирать пеленки. Я не хочу детей. А между прочим, хотела. И знаешь когда? До замужества. А вышла замуж -- и расхотела. А сейчас и вовсе думаю об этом как о наказании. Разве ты не знал всего этого?

-- Нет, -- мрачно ответил Сергей.

-- Зря. Надо было знать, мы знакомы уже давно.

-- Что же влечет тебя в этой жизни?

-- Многое. Я, например, очень люблю умных людей. Люблю хорошо одеваться, люблю свою работу. Я люблю, наконец, удовольствия, которые может мне предоставить эта жизнь. И почему, во имя чего должна я от них отказываться? И хватит говорить об этом. Поедем домой. Поздно уже. Пора, -сказала Юля и указала на зеленый огонек такси.

Сергею ничего не оставалось, как поднять руку. Разговор принял совершенно неожиданный для него оборот. Но не это обескуражило его. В твердости, с которой говорила Юля, слышалось и чувствовалось уже что-то решенное, и, может быть, даже решенное окончательно. И это в первую очередь новой обидой отозвалось у него в душе.

На их счастье, попалась машина, возвращающаяся в парк. Она и захватила попутных пассажиров. Ехали быстро, водитель спешил закончить смену. Сергей смотрел в окно. С высоты ленинских гор Москва полукругом виднелась до самого горизонта. Почему-то вспомнились стихи Маяковского: "Париж, как сковородку желтком, заливал электрический ток". За окном был не Париж, а Москва. Но и о ней можно было сказать те же слова. Города, как такового, его домов и улиц, вовсе не было видно. И лишь огни, огни, желтое безбрежное море огня. Этот огонь почему-то всегда казался Сергею живым и теплым. Но сейчас огоньки мерцали, как звезды, и выглядели холодными и колючими, как острия направленных прямо на него булавок. И ему, глядя на них, захотелось сжаться в комок, стать маленьким, уйти в себя и думать только о том, что сегодня, всего каких-нибудь десять-- пятнадцать минут назад, не только в их отношениях, но и в душе у него наступил какой-то, пока еще не вполне для него ясный перелом. И a."a%, не было никакого желания ни о чем говорить. Но Юля, очевидно, была настроена иначе.