Дикое племя, стр. 14

– Мне показалось, что те двое черных, которых ты привел на борт, имеют какие-то особенные таланты, – заметил он.

– А вот это верно, – ответил Доро. – Это кое-что новенькое.

– Безбожные животные! – с горечью пробормотал Вудли. Затем повернулся и пошел прочь.

4.

Энинву испугалась корабля, но еще больше его испугался Окойя. Он видел, что большую часть людей здесь составляют белые, а в своей жизни он имел лишь отрицательный опыт общения с ними. А кроме того, рабы-мужчины говорили ему, что все белые являются людоедами.

– Они увезут нас в свою землю, откормят, а потом съедят, – так объяснил он свои ожидания Энинву.

– Нет, – заверила его Энинву. – У них нет такого обычая поедать мужчин. А если бы даже и был, то наш хозяин никогда не разрешит проделать это именно с нами. Он очень могущественный человек.

Окойя вздрогнул.

– Он не человек.

Энинву внимательно взглянула на него. Как ему удалось так быстро раскрыть столь необычную сущность Доро?

– Это он купил меня, а затем продал белым. Я запомнил его. Он еще и бил меня. У него то самое лицо и та самая кожа. Только внутри поселилось что-то другое. Какой-то дух.

– Окойя. – Энинву старалась говорить как можно мягче. Она ждала, когда он перестанет смотреть в пространство неподвижным испуганным взглядом и повернется в ее сторону. – Если Доро дух, – продолжала она, – то это означает, что он помог тебе, когда убил твоего врага. Разве это причина, чтобы его бояться?

– Ты тоже боишься его. Я вижу это по твоим глазам.

Энинву печально улыбнулась.

– Возможно, не так сильно, как следовало бы.

– Он дух!

– Ведь ты знаешь, Окойя, что я родственник твоей матери.

Некоторое время он молча смотрел на нее. И наконец спросил:

– Ее люди тоже оказались в рабстве?

– Нет, когда в последний раз я видел их.

– Тогда как же схватили тебя?

– А ты помнишь мать своей матери?

– Она предсказательница. Ее голос – это голос самого бога.

– Мать твоей матери зовут Энинву, – сказала она. – Она часто кормила тебя толченым разваренным бататом и лечила болезни, которые угрожали твоей жизни. Она рассказывала тебе самые разные истории про черепах, обезьян… и птиц… А временами, когда ты смотрел на нее, сидевшую в тени костра, тебе даже казалось, что она сама становилась одним из этих созданий. Сначала ты пугался всего этого, а затем радовался. Ты все время расспрашивал об этих историях и о превращениях. Тебе очень хотелось самому это испытать.

– Я был ребенком, – сказал Окойя, – и все это лишь снилось мне.

– Нет, ты все время бодрствовал.

– Ты не можешь этого знать!

– Но я знаю.

– Я никогда и никому не говорил об этом!

– А я никогда и не думал, что ты мог сказать, – успокоила его Энинву. – Даже будучи ребенком, ты словно бы знал, когда можно говорить, а когда следует помалкивать. – Она улыбнулась, вспоминая, каким он был выдержанным ребенком, когда отказывался кричать от боли во время болезни. И с таким же упорством он отказывался смеяться, когда она пересказывала ему старые басни, оставшиеся в памяти еще от рассказов ее матери. Тогда ей удалось поразить его своими перевоплощениями, так что он стал проявлять к ним явный интерес.

Она продолжала говорить очень тихо и спокойно.

– А помнишь ли ты, Окойя, что мать твоей матери имела отметку вот здесь? – Она провела пальцем под своим левым глазом, где должен был проходить старый шрам. Едва она сделала это, ее кожа постарела и покрылась морщинами, и шрам отчетливо проступил на прежнем месте.

Окойя стрелой метнулся к двери.

Энинву поймала его и легко удержала, несмотря на его рост и силу.

– Разве я сейчас не та, кем была раньше? – спросила она, когда их борьба утихла.

– Но ты мужчина! – задыхаясь выкрикнул он. – Или дух.

– Я не дух, – сказала она. – И разве составило бы труд для женщины, которая могла превращаться в черепаху или обезьяну, стать мужчиной?

Он вновь начал вырываться. Он был молодым мужчиной, а отнюдь не ребенком. Та легкость, с которой дети воспринимают невозможное, прошла. Она не решилась отпустить его, чтобы в своем нынешнем состоянии он, чего доброго, не прыгнул в воду и не утонул.

– Если ты успокоишься, Окойя, я стану вновь той самой старой женщиной, которую ты помнишь.

Он все еще продолжал сопротивляться.

– Нвадьяни, сын моей дочери! Разве ты забыл о том, что даже боль, вызванная болезнью, не могла заставить тебя заплакать, но ты плакал от обиды, что не можешь подобно мне изменять облик?

Он прекратил сопротивляться и, задыхаясь, застыл в ее крепких объятиях.

– Ты сын моей дочери, – сказала она. – Я не причиню тебе вреда.

Теперь он успокоился, и она решила отпустить его. Однако в целях безопасности юноши она постаралась встать между ним и дверью.

– Так ты хочешь, чтобы я стала такой же, как была? – спросила она его.

– Да, – шепотом ответил он.

И она вновь стала старухой. Ей очень легко удавалось вернуть этот хорошо знакомый облик. Ведь она столько лет жила в нем.

– Вот теперь это ты, – с удивлением проговорил Окойя.

Она улыбнулась.

– Ты узнаешь? Так почему ты должен пугаться старой женщины?

К ее удивлению, он только рассмеялся.

– Для старухи у тебя всегда было слишком много зубов, и еще эти необычные глаза. Люди говорили, что сквозь них смотрит сам бог.

– Так что же ты думаешь?

Он оглядел ее с огромным любопытством, даже обошел кругом, чтобы рассмотреть получше.

– Я вообще ничего не думаю. Но почему ты здесь? Как ты стала рабыней этого Доро?

– Я вовсе не его рабыня.

– Я вообще не понимаю, каким образом кто-то может удерживать тебя в рабстве. Тогда кто же ты?

– Его жена.

Юноша потерял дар речи и уставился на ее обвисшую грудь.

– На самом деле, Окойя, я не такая старая и сморщенная женщина, какой представляюсь сейчас. Я решила стать такой, когда умер мой последний муж, отец твоей матери. Тогда я подумала, что у меня было достаточно мужей и более чем достаточно детей. Я гораздо старше, чем ты можешь себе представить. Я хотела отдохнуть. И вот когда я после стольких лет отдыхала, поселившись в одиночестве и выдавая себя за предсказательницу, Доро отыскал меня. Сам он так же необычен, как и я. И он хочет, чтобы я была его женой.

– Но он не просто необычен. Он нечто совсем иное, чем мужчина!

– Однако ведь и я – нечто иное, а не просто обычная женщина.

– Но ты не такая, как он!

– Нет, но я воспринимаю его как своего мужа. Я хочу этого, хочу иметь мужчину, отличающегося от других мужчин – точно так же, как я сама отличаюсь от других женщин.

Если это и не было полной правдой, то большего Окойе все равно не следовало знать.

– Покажи мне… – Окойя сделал паузу, будто был не уверен в том, что именно он хотел сказать. – Покажи мне, какая ты есть.

Без дополнительных просьб она вернула себе свой привычный облик, сбросила возраст и вновь превратилась в двадцатилетнюю женщину. Когда-то в двадцать лет она ощутила в себе ужасную болезнь: до нее доносились чьи-то голоса, она чувствовала боль то в одной, то в другой части своего тела, и даже иногда вскрикивала или бормотала что-то на чужих языках. Ее молодой муж боялся, что она может умереть. И хотя в семье мужа не любили ее за то, что у нее не было детей в течение почти пяти лет после свадьбы, муж яростно защищал ее и не хотел с ней расставаться. Он повсюду искал помощь для нее, без счета занимал деньги и раздавал их знахарям и предсказателям, приносил в жертву ценных животных. Кажется, ни один мужчина не заботился бы о ней так, как он. И оказалось, что его усилия не были напрасны. Ее тело освободилось от болезней, ее чувства восстановились, но при этом она ощущала в себе большие внутренние перемены. Она получила контроль над собственным телом – это было далеко за пределами того, что могли делать обычные люди. Она могла управлять всем, что находилось внутри нее, изменять все что пожелает. В конце концов она показала себя достойной своего мужа и собственного женского начала: она забеременела. Потом она родила своему мужу одного за другим десять крепких детей. За все последующие столетия у нее не было столько ни от одного мужчины.