Гражданин преисподней, стр. 55

— Уповай на Бога. Молись. Молитва смирит твою душу. И я буду молиться за тебя.

— За себя лучше помолись! — огрызнулся Кузьма. — Ведь через день-другой ноги протянешь! И даже без отпевания.

— Значит, так было предопределено свыше. Земное бытие мимолетно. Зачем цепляться за этот бренный греховный мир? Чем раньше моя душа предстанет перед престолом Господним, тем лучше.

— Ну знаешь ли! Не думал я, что ты до такого договоришься! Смерти ему, видите ли, захотелось! Этот мир его не устраивает! Зачем же мы тогда рождаемся и живем? Витали бы с самого начала в сферах чистого духа, как изволит выражаться ваша братия… Ведь все мы для чего-то да предназначены! Ведь жребий человеческого рода в чем-то да состоит!

— В чем же? — слабо улыбнулся Венедим. — Объясни. Возможно, тебе известно то, над чем многие века ломали головы самые просвещенные из людей.

— Ну не знаю… — замялся Кузьма. — То есть знаю, только не умею выразить словами… Люди постоянно натыкаются на препоны. Я имею в виду все ту же несправедливость, проистекающую из нашего собственного бессердечия, все тот же мрак, голод, болезни, бедствия, смерть. Так, наверное, было всегда и везде. Возможно, жребий человеческий в том и состоит, чтобы преодолевать всяческие препоны.

— Любыми средствами?

— Почему бы и нет? Хотя сам я за то, что какие-то определенные заповеди, пусть человеческие, пусть Божеские, надо соблюдать. Тут я с тобой, Веня, целиком и полностью согласен… Но покорно ожидать смерти? Мечтать о ней? Не понимаю! Нет в этом никакой святости. Недаром ведь говорят, что Бог помогает тем, кто помогает самому себе. В этом мире я ощущаю себя хозяином, а не гостем. И если допустить, что все сущее, в том числе и наша бренная плоть, есть творения Божьи, зачем же стремиться к самоуничтожению, к распаду? Даже Спаситель испытал на кресте страх смерти. Ты хоть и преуспел во всем, что касается веры, но иногда прямо-таки кощунствуешь!

— Спасителя можно понять. Он был сыном человеческим, и ничто из наших страстей ему было не чуждо. А на кресте он убоялся страданий, а вовсе не смерти. И его смерть ради всеобщего искупления, и его грядущее воскрешение были предопределены. Сам Бог Отец незримо присутствовал рядом, а Бог Святой Дух осенял Спасителя своей благодатью… А теперь постарайся понять меня. На что мне надеяться в этой жизни? Я остался один как перст. Я обречен на жалкое прозябание среди невежд и безбожников. Мне не позволено даже молиться вслух. У меня отняли святые образа и крест! — Венедим рванул на груди рясу, и на этот раз под ней ничего не звякнуло. — Моя смерть будет не распадом, а, наоборот, возвращением к первозданному существованию. Смерть для меня — расставание с юдолью скорби, завершение земных мук, обретение душевного покоя.

— И все равно ты должен избегать мыслей о смерти, — покачал головой Кузьма. — Отвлекись. Займи свою душу каким-нибудь делом. Например, начни проповедовать метростроевцам слово Божье. Авось кто-то и клюнет. А у тебя появится смысл в жизни.

— Слово Божье можно проповедовать только тому, в кого изначально вложена бессмертная душа. Никто еще не пробовал проповедовать нетопырям и змеям.

— С чего ты взял, что метростроевцы лишены души? Разве все мы не созданы по одному образцу? Опять ты, Веня, кликушествуешь.

— Я понимаю, что говорить так грешно… Но иногда и страстотерпцы ничего не могут поделать с собой… Даже в сознании самых закоренелых язычников заложен страх перед неосознанными тайнами бытия, перед мрачным величием природы. И через этот страх они могут впоследствии прийти к пониманию Бога. Метростроевцы напрочь лишены всяких страхов. Если кто-то и рожден для того, чтобы преодолевать препоны, так это именно они. Труд для них из необходимости превратился в кумира, столь же страшного, как левиафан. Они будут рыть, рыть и рыть до тех пор, пока весь этот мир не провалится в тартарары!

Сверху по люку постучали чем-то железным, и голос, не терпящий никаких возражений, известил:

— Выходи. Свидание закончено.