Короли и капуста (сборник), стр. 41

Он обшарил всю Европу в поисках наград и орденов. Чтобы получить от иностранного монарха или президента вожделенный орден, он не гнушался ничем – в ход шли и политика, и деньги, и интриги. В торжественных случаях вся его грудь – от плеча до плеча – была увешана крестами, звездами, золотыми розами, медалями и лентами. Говорили, что любой, кто сумеет добыть для него новый орден или придумает какой-нибудь новый способ прославить его, получает возможность глубоко запустить руку в государственную казну.

Это и был тот человек, которого Билли Кио присмотрел для осуществления своих замыслов. Наш благородный флибустьер удачи видел, какой щедрый ливень всевозможных даров сыплется на головы тех, кому удалось прислужиться президентскому тщеславию, и совсем не считал, что сам он должен раскрывать зонтик, дабы защититься от брызг этого потока богатств.

Через несколько недель прибыл новый консул и освободил Кио от его временных обязанностей. Это был молодой человек, который только что окончил колледж. Единственной целью его жизни была ботаника, а должность консула в Коралио давала ему отличную возможность изучать тропическую флору. Он носил темные очки и зеленый зонтик. Новый консул так заставил прохладную веранду консульства разнообразными растениями и гербариями, что там совсем не осталось места ни для бутылки, ни для стула. Кио посмотрел на него с сожалением, но без всякой обиды, и стал паковать свой саквояж. В любом случае для осуществления его нового заговора против тишины и спокойствия на берегах испанского материка требовалось совершить путешествие за границу.

Вскоре в Коралио вновь прибыл «Карлсефин» – он не изменил своим привычкам бродяги и должен был теперь забрать груз кокосовых орехов для одной спекулятивной операции на нью-йоркском рынке. Кио купил себе билет на обратный рейс до Нью-Йорка.

– Да, я уезжаю в Нью-Йорк, – объяснял он небольшой группе друзей и земляков, собравшихся на берегу проводить его. – Но я вернусь еще до того, как вы успеете соскучиться. Я уже очень много сделал для художественного просвещения этой серо-буро-малиновой страны, и не такой я человек, чтобы покинуть ее в момент, когда она страдает от одной лишь ферротипии.

Объяснив свои намерения таким таинственным образом, Кио поднялся на борт «Карлсефина».

Десять дней спустя, с поднятым воротником и дрожа от холода в своем тоненьком пальтишке, он вломился в однокомнатную квартирку Каролуса Уайта, которая находилась на последнем этаже высокого дома на Десятой улице в Нью-Йорке.

Каролус Уайт курил сигарету и жарил сардельки на нещадно коптившем примусе. Ему было всего двадцать три года, и его представления об искусстве были самыми возвышенными.

– Билли Кио! – воскликнул Уайт, протягивая ему ту руку, которая в данный момент не была занята сковородкой. – Откуда же ты теперь прибыл? Из какой части нецивилизованного мира?

– Привет, Кэрри, – сказал Кио, подтащил к примусу какой-то табурет, уселся на него, вытянул руки и стал отогревать над огнем озябшие пальцы. – Я очень рад, что так быстро нашел твою берлогу. Весь день я искал тебя в адресных книгах и художественных галереях, но все без толку. А вот бармен из салуна с бесплатным завтраком [177] на углу Десятой улицы моментально сказал мне твой адрес. Я так и думал, что ты еще не бросил малевать свои картины.

Кио осмотрел комнатку Уайта проницательным взглядом знатока живописи.

– Да, ты сможешь сделать именно то, что нужно, – заявил Кио, одобрительно кивая. – Вон та большая картина в углу, где нарисованы ангелы, и зеленые облака, и фургон с оркестром, – нам нужно что-то именно в этом роде. Как ты ее назвал, Кэрри? Наверное, «Сцена на Кони-Айленд»? [178]

– Эту картину, – ответил Уайт, улыбаясь, – я намеревался назвать «Восхождение пророка Илии на небеса», но возможно, твоя версия ближе к истине.

– Название не имеет значения, – величественно произнес Кио, – цель достигается при помощи солидной рамы и многообразия оттенков. Теперь я в одну минуту объясню тебе, что мне нужно. Я совершил небольшое путешествие в две тысячи миль [179], чтобы пригласить тебя поучаствовать со мной в одном деле. Я сразу подумал о тебе, как только придумал этот план. Как ты посмотришь на то, чтобы отправиться вместе со мной в те края, оттуда я сейчас прибыл, и нарисовать там одну картину? Поездка займет примерно девяносто дней, а за работу можно получить пять тысяч долларов.

– Рекламный плакат? – поинтересовался Уайт. – Патентованные кукурузные хлопья или средство для укрепления волос?

– Это не реклама.

– А какая же картина нужна?

– Долгая история, – сказал Кио.

– Давай рассказывай. Если ты не возражаешь, я буду тебя слушать и одновременно присматривать за сардельками. Если они подрумянятся хотя бы на один оттенок глубже, чем коричневый цвет на картинах Ван Дейка [180], – все пропало.

Кио детально объяснил, в чем заключается его проект. Они поедут в Коралио, где Уайт будет изображать из себя знаменитого американского художника, который совершает вояж по тропикам, дабы отдохнуть от своих тяжелых и хорошо оплачиваемых профессиональных трудов. Даже тем, кто ходит лишь по проторенным дорогам бизнеса, этот план вовсе не показался бы безрассудным – художнику с таким авторитетом вполне могут предложить увековечить на холсте президентские черты, а затем он получит свою долю из обильного потока песо, который изливается на тех, кто умеет польстить слабостям президента.

Кио определил цену в десять тысяч долларов. Бывало, художникам платили за портреты и больше. Они с Уайтом на равных участвуют в расходах, а потом делят пополам полученную прибыль. И так он объяснил художнику весь свой план. Кио познакомился с Уайтом несколько лет назад в Орегоне, но потом их дороги разошлись – один посвятил себя Искусству, а другой стал кочевником.

Через несколько минут два комбинатора сменили спартанскую суровость квартирки Уайта, где даже мебели толком не было, на уютный уголок в кафе. Там они засиделись допоздна. Перед ними лежали какие-то бумаги с цифрами и диаграммами, а синий карандашик Кио без устали рисовал все новые и новые схемы.

Около двенадцати часов ночи Уайт скрючился на своем стуле, положил подбородок на кулак и закрыл глаза, чтобы не видеть малоэстетичные обои, которыми были оклеены стены.

– Я поеду с тобой, Билли, – тихо, но решительно сказал он. – У меня есть две-три сотни, которые я скопил себе на сардельки и чтобы платить за квартиру. Я готов рискнуть этими деньгами и попытать счастья вместе с тобой. Пять тысяч! Это даст мне возможность два года учиться в Париже и год в Италии. Завтра же начинаю паковать вещи.

– Ты начинаешь собираться через десять минут, – ответил Кио. – Завтра уже наступило. «Карлсефин» отчаливает в четыре часа дня. Пошли в твой покрасочный цех, и я помогу тебе.

На пять месяцев в году Коралио превращается в анчурийский Ньюпорт [181]. Только тогда город и живет настоящей жизнью. С ноября по март [182] Коралио фактически является резиденцией правительства. Туда перебирается президент со своей официальной семьей, и все общество также следует за ним. Любители удовольствий превращают весь сезон в один длинный нескончаемый праздник с постоянным весельем и всевозможными развлечениями. Торжества, балы, различные игры, морские купания, карнавалы и любительские спектакли никому не дают скучать. Знаменитый швейцарский оркестр из столицы каждый вечер играет на площади, а в это время четырнадцать разнообразных карет, повозок и прочих экипажей следуют по городу в заунывной торжественной процессии. Похожие на доисторических каменных идолов индейцы спускаются с гор, чтобы торговать на улицах своими поделками. Все улицы и переулки заполняет шумный, счастливый и беззаботный поток жизнерадостных людей. Мальчики с нелепыми позолоченными крыльями и девочки в коротких балетных юбочках бегают с криками под ногами веселящихся взрослых. Особенным событием является прибытие президентского кортежа в начале сезона. Его всегда устраивают с необыкновенной пышностью и показухой – с патриотическими демонстрациями и проявлениями народного восторга.