Крепость, стр. 333
- А фантастическая мысль о том, что мы могли по пути к вам задержаться, не могла осенить Вашего шефа? – спрашиваю язвительно.
- No, Sir, он полностью зациклен на своих нарядах и украшениях. Вы разве еще этому не уди-вились?
- Раньше я бы сказал: Он меня без ножа зарезал...
- ... а теперь Вам просто нечего сказать – или нет?
Этот Крамер задает мне загадку. Даже внешне: Он голубоглазый и достаточно рослый па-рень, но при этом, однако, странно неуклюжий – так, словно у него слишком подвижные суставы. Его походка, прежде всего, совершенно невоенная. Так как он, не ходит никто, кого обучали «строевому шагу» и «отданию воинской чести в движении вне строя» на строевом плацу. Крамер принадлежит, очевидно, к тем отступникам среди офицеров-инженеров, которые мстят таким способом всему Морфлоту за обычное к ним пренебрежение со стороны офицеров ВМФ: Он отчетливо дает понять, что он почитает всех этих героев моря гораздо меньше, чем свою касту.
Беру стакан, Крамер делает также, и меняю тему:
- А не знайте ли случаем, что будет с экипажем нашей лодки?
- Знаю ли я, что планирует КПС ?
- Иногда у меня такое впечатление, что в Коралле вообще никто больше не планирует и не думает. Ни один мыслящий человек не мог бы сделать такую глупость, как послать подлодку из огня да в полымя...
- Я себе точно так говорил, – бормочет Крамер, словно беседуя сам с собой, и при этом рассматривает покачивающийся носок своего правого сапога. Затем устремляет свой взор так далеко, как только возможно, не двигая телом, и говорит:
- А Вы пользуетесь успехом! Не заметили? И даже у двоих, если не у троих... Там, две красотки за столом рядом с колонной...
При этом Крамер крутит носком сапога и поворачивает его в указанном направлении.
- А вон там позади, на Вас смотрит также и дамочка в розовом... Нет, теперь не смотрят!
В то время как я верчу глазами в стороны, но остаюсь сидеть в той же позе, как сижу, спрашиваю Крамера:
- А откуда Вам известно, что это не Вас они имеют в виду?
- Ах ты, Боже мой! – отвечает тот не раздумывая. – Меня здесь знают как облупленного. Для этих charitable сестричек я не являюсь объектом интереса – или так скажем: давно никого больше не интересую. А вот Вы – это другое дело! Но помните: Местность здесь не такая без-вредная, как она выглядит...
Говоря это он встает и говорит измененным на небрежность тоном:
- А что касается меня – то я теперь должен сделать пару дел. Как я Вам уже сказал: полевая комендатура располагается в старой ратуше, в замке в стиле ренессанса, вон там, за углом. Я за-беру Вас – на этом же месте – в 15 часов. Пойдет?
- Благодарю! Надеюсь, я закончу свои дела быстрее.
- Ну, тогда погуляйте немного вокруг – но с осторожностью! У вас пистолет с собой? Подождите, я дам Вам лучше еще один магазин...
И тут же Крамер выуживает из кармана полный магазин и подает мне.
- Я, собственно, не намерен вести перестрелку, – произношу с вызовом.
- Запас задницу бережет! Надеюсь, Вам и в самом деле не придется действовать здесь таким об-разом, но пахнет уж больно подозрительно... Ладно...
И Крамер салютует мне, приложив ладонь к козырьку фуражки, вместо того, чтобы вскинуть вверх правую руку, и усаживается за руль своего кюбельвагена. Затем произносит:
- Кстати, здесь имеются хорошие морские языки, и если Вам повезет, то даже омары. Этим Вы можете сэкономить себе на густом супе во Флотилии!
И уже отъезжая кричит:
- So long!
Я хочу расплатиться, но узнаю, что Крамер давно уже сделал это. Благодаря его предупреждению дарю дамам несколько беглых, растерянных взглядов и с важным видом выхожу на улицу.
Мне, конечно, надо поторопиться, чтобы господа, которым я хочу представиться и попросить об услуге, не исчезли на обед.
Может быть, стоило бы спросить Крамера о том, где и что он должен делать в La Rochelle?
На площади перед ратушей несколько черных Ситроенов. Их запасные колеса, будто мишени, прикреплены к задним крышкам багажников. Крылья словно настоящие, далеко раскинуты. Машины выглядят так, как будто только сейчас подъехали с улицы, где только-только развили настоящую скорость.
А между ними стоят легковые вездеходы с навесом из брезента, и, как ни странно, даже двухколесные тележки на велосипедных колесах, высокозадравшие в небо свои дышла, а между всеми этими транспортными средствами длинные ряды здоровенных деревянных бочек.
На фронтоне ратуши огромная, свежеокрашенная вывеска: «Полевая комендатура. Отделение города La Rochelle». А над нею стрелковые амбразуры, думаю, фасад эпохи Возрождения, и стройная, заостренная круглая башня с часами и изящным венком.
Украшения из песчаника почти такие же тонкие и изящные, как и кромки плетеного на коклюшках кружева.
Принуждаю себя к тому, чтобы остановиться и все тщательно осмотреть: В La Rochelle ты уже никогда в жизни не вернешься! говорю себе.
Через заостренный в готическом стиле портал во дворе, мой взгляд выхватывает часового с карабином на плече. Прямо над часовым возвышается пропорционально точная полуголая Юстиция вырезанная из камня, обрамленная круглыми колоннами, перед темно-серым обветшалым фронтоном.
Черно-бело-красная косо окрашенная будка часового, стоящая перед каменной пещерой полукруглой арки, является излишне воинственной декорацией: Часовому там, где он находится в данный момент, достаточно и козырька от дождя. Если здесь вообще когда-либо идет дождь!
Часовой пристально и настороженно смотрит на меня. Он, очевидно, не знает, что должен делать, но когда я беру курс на лестницу, он рвет карабин с плеча и салютует приемом «на ка-раул». Вздрагиваю от испуга: такое гримасничанье не для моих нервов.
Обер-лейтенант пехотинец идет по лестнице навстречу мне и говорит:
- Они совсем спятили!
Звучит не слишком ободряюще, думаю про себя.
В коридорах пахнет Eau de Javel и отупляющей скукой.
Перед дверью полевой комендатуры собираюсь как актер перед выходом и даю себе инструкцию: Войти мягко, поступью ягненка, напустить на лицо стесненно-скорбный вид, как у Иисуса!
И настроившись таким образом, сильно стучу, опускаю вниз дверную ручку и выхожу на сцену.
Меня встречает толстый капитан, который удивляется мне словно некоему экзоту. При этом я тоже таращу на него глаза: Толщина его тела необычна.
Господин гауптман ведет себя как стоик из книги Образцов . Однако, при этом он выражает собой абсолютную, полную флегматичность, которая, наверное, и помогла ему в создании такого брюха. Короткая светловолосая щетина над складками лба, напоминающими скорее стиральную доску, кажется, растет на голове свиньи. Светлые ресницы еще более усиливают это сходство.
Как далеко продвинулись Союзники теперь, господин гауптман не может мне сказать. Я не могу получить от него даже вполовину точную информацию, где сейчас стоит противник. А что если – надо было бы мне спросить его – мы уже давно оттеснили союзников обратно в море и до сих пор об этом ничего не знаем? К чему имеются наши, разбросанные по занятой нами Франции, полевые комендатуры? Если уже наша разведка больше не может получать информацию с воздуха, то ведь можно же было бы разузнать по телефону как далеко продвинулись ударные моторизированные соединения Союзников.
Но, по-видимому, здесь не ставят во главу угла какой-либо особый интерес в таких сведени-ях.
Господин гауптманн также не может содействовать мне в получении машины, но Транспортная служба военно-морского флота находится прямо в этом здании – даже на этом же этаже...
Говорю себе: Скорее прочь отсюда!
И не узнав ничего, я должен теперь, как примерный ученик, поблагодарить господина капитана и послушно вскинуть свой плавник в нацистском приветствии!
Оказавшись опять в коридоре, не знаю, взорваться мне от смеха или от ярости.
Офис Транспортной службы ВМФ выглядит так же как и то городское управление по делам молодежи в Хемнице, в котором, между горшками с резедой, восседал мой опекун по назначению: Здесь тоже повсюду зелень. А между растениями восседает, с двумя маатами и несколькими писарями, гаупт-фельдфебель. Этот человек такой краснолицый, будто воротник кителя слишком тесен ему и вот-вот задушит его – еще один типичный представитель нашей «непроинформированной» расы господ.