Крепость, стр. 331
Когда возвращаюсь, мне выкладывают толстые пачки франков.
- Это Ваши «глубинные» и фронтовые надбавки.
- Фронтовые надбавки?
- Таков приказ, господин лейтенант. Для Бреста положены фронтовые надбавки.
Мне следовало бы, наверное, поинтересоваться у этого писарчука, откуда он так точно знает это – то есть, как сообщения такого рода доходят досюда.
Но лучше не спорить. Кто много болтает, тот беду накликает – старое правило.
Никогда не мог понять, каким образом так превосходно функционирует весь этот финансовый административный аппарат. Все пособия, все до последнего грошика – все было рассчитано точно и скрупулезно – во французских франках и сантимах.
У меня, кроме того, еще имеются долги по кассе офицерской одежды в Париже, сообщают мне, но это не касается Флотилии.
Тут уж я действительно теряю дар речи и растерянно спрашиваю:
- Откуда Вы все это знаете?
- Из Парижа, господин лейтенант.
- Но почему из Парижа?
- Нам пришло уведомление из Вашего отделения в Париже, господин лейтенант.
Стою неподвижно, как громом пораженный.
- Так вот как наши секреты хранятся под семью печатями?! – восклицаю с горькой иронией.
Уведомление из моего Отделения?
То, что КПФ был в курсе, это еще понятно – но Отделение?
Я обдумываю молниеносно: Все что сейчас произошло, может означать только одно: Старик показал свое истинное лицо и этим сообщением подтвердил, где я нахожусь. Или его зампотылу или кто-то еще из Флотилии.
Точно – никто другой, кроме Старика!
Допустим, кто-то где-то как-то узнал, что я вышел из Бреста на U-730.
Но La Pallice?! Откуда узнали про La Pallice?
Писарчук, преподнесший мне с таким самодовольством свои новости, стоит с видом побитой собаки.
Однако теперь я уже хочу знать точно:
- А затем отсюда был сделан обратный запрос в Париж...?
- Так точно, господин лейтенант, – робко соглашается мой визави.
Во мне поднимается чувство раскаяния: Бедный парень. Думал, что доставляет мне великую радость, а затем внезапно подвергся такому вот допросу.
- Ну и ладно, – говорю примирительно и отправлюсь в обратный путь.
Ни один хрен не заботится здесь о наших людях. С ними, конечно, проводят обычные маленькие игры:
- Идите-ка вон туда, а затем вон туда, а потом вот туда, рядом – и когда, наконец, Вы соберете весь Ваш хлам, то приходите к нам снова...
И тут опять вижу Бартля. Его лицо не выражает ничего кроме возмущения.
- Ну, здесь и козлы! Гоняют от Понтия к Пилату , господин лейтенант! – ругается он очередным афоризмом, сильно пыхтя и отдуваясь.
Лучше не скажешь! Именно то, что и я подумал. Все же спрашиваю:
- Откуда Вы это взяли? – и поскольку Бартль лишь молча пялится на меня, продолжаю:
- Я имею в виду Вашу фразу про Понтия и Пилата?
- Ну, так ведь говорят, господин лейтенант.
- Да, да Бартль – мы должны проскользнуть здесь между Сциллой и Харибдой ...
- Как это, господин лейтенанта?
- Так тоже говорят...
- Ах, вот оно что! – тихо произносит Бартль. Лицо его все еще красное от ярости.
Поскольку я стою молча, он глубоко вздыхает и снова ругается:
- Я вот только спрашиваю себя: Есть ли здесь финансовый отдел или – это не Флотилия? Им, вероятно, все по хер! Им всем стоило бы однажды...
Так как Бартль замолкает пытаясь найти подходящие слова, я быстро дополняю:
- ... разорвать их толстые задницы! Вы это хотели сказать, нет?
Бартль сияет и даже делает попытку стать навытяжку:
- Так точно, господин лейтенант – по самые уши.
И успокоившись, тихо уходит.
Им бы здесь «разорвать задницу» – думаю, добрый Бартль представил себе это как наяву, чем и удовлетворился.
Внезапно мой живот резко заявляет о себе. Да, было бы неплохо сейчас подкрепиться. И прежде всего, попить! Меня уже давно мучит ужасная жажда. Лучше всего было бы принять сейчас на грудь бутылочку холодного пивка. Но здесь, к сожалению, нет магазина, где я мог бы запросто позволить себе бутылку пива. Придется направить свои стопы, если хочу утолить жа-жду, на ту примитивную ярмарочную площадь, в один из стоящих там пустых бараков.
Ну, так вперед! Хочу пива до изнеможения!
Если бы только я лучше ориентировался в этом тюремном комплексе! Здесь совершенно одинаковые, окрашенные в серое бараки. Приходится спрашивать какого-то моряка в светлой робе о проходе к рыночной площади и при этом меня охватывает странное чувство, так как этот парень стоит с таким видом, словно не понимает меня.
Странный тип, который не знает, где находится рыночная площадь – может быть новичок?
На ярмарочной площади слышу, что Брест подвергся особенно тяжелому бомбовому налету. Массированный налет был нанесен по Бункерам-укрытиям.
- А военно-морской госпиталь – девятой Флотилии?
- Об этом речи не было.
Слава Богу! мелькает мысль. Остается надеяться на дальновидное благоразумие Союзников, которым тоже потребуется более или менее исправный медицинский центр, когда они однажды все-таки захватят Брест.
- А когда точно был налет? – спрашиваю громко.
- Вчера, двенадцатого.
Уже стоя перед дверью пивной, ругаю себя за то, что не спросил, откуда появилось это со-общение о воздушном налете. Но еще раз вернуться в толпу, чтобы разузнать это, не хочу. Дело в том, что со вчерашнего вечера не работает телефонная линия. Maquis наверное долго спали, потому что телефон так долго работал, а вчера проснулись.
С Парижем и Кораллом имеется только радиосвязь.
Но даже это происшествие, кажется, не становится этим людям здесь достаточным указанием того, что времени постепенно остается все меньше и меньше, и что пора стряхнуть собственную летаргию.
Наоборот: О запугивании или депрессии здесь речь не идет, нет даже и намека на это. Здесь все идет своим обычным ходом. Штабные писаря двигаются так же флегматично медленно, как и все остальные в этой Флотилии, а всякие другие чины и звания передвигаются с неторопливостью городских чиновников, типа желая лишь тупо подчеркнуть свой пенсионный возраст.
Вскоре меня вновь разыскивает очередной вестовой, который сообщает, что меня хотят снова видеть в Административном блоке.
- Мы должны знать, когда и где Вы получали последний раз сигареты, господин лейтенант, – спрашивает меня тот же самый маат, который уже выдавал мне шоколад. – Мы совершенно за-были о полагающихся Вам сигаретах, господин лейтенант.
- При всем своем желании не могу этого вспомнить, – отвечаю ему.
- Но Вы же должны это знать, господин лейтенант. Мы же должны поставить Вас на довольствие во Флотилию...
- Что? Меня в эту Флотилию...?
- Так точно, господин лейтенант, по крайней мере, это назвалось так – На случай, если Вы не уедите отсюда.
Я стою онемев и не могу взять в толк, о чем талдычит этот маат. «Не смешно», – бормочу, наконец, про себя и думаю: Хорошо, что маат проговорился. Судя по всему, здесь кто-то здорово интригует! Но теперь я, по крайней мере, предупрежден.
- Позвольте мне об этом самому побеспокоиться! – говорю громко.
- Так точно, господин лейтенант. Это предполагается только на тот случай, что Вы отсюда не... я имею в виду, что Вы не убываете отсюда немедленно....
- Интересно! – только и могу ответить. Но, все же, успокоившись, осведомляюсь:
- А не знаете ли Вы, паче чаяния, кто это выдумал?
- Это распоряжение поступило из Парижа, господин лейтенант.
Из Парижа! Опять!
Подумать только!
Хоть вступай в переписку с Берлином, чтобы положить конец этому безобразию. Но затем я продумываю все под другим углом: У меня безупречные бумаги. Всякого рода подобная мышиная возня с моей стороны может только навредить мне же.
Ведь кто знает, что еще сможет придумать один из этих тупых долбоебов там, в Берлине.
Короче, прочь отсюда! Надо постараться пустить в ход все средства, чтобы разжиться хоть каким-нибудь драндулетом. Ничто другое не имеет значение.