Крепость, стр. 236

Я могу лишь кивать в ответ. Затем спрашиваю:

- А Бартль уже знает об этом?

И так как Старик отвечает на мой вопрос лишь неопределенным жестом, еще раз:

- Ты ему это уже сказал?

- Нет еще.

У меня шарики заехали за ролики. Это же театр абсурда! Бартль будет стараться остаться здесь любой ценой. А коль уж он что втемяшит в свою голову, то пиши пропало. Бартль, кото-рый обломал себе зубы на службе – это станет тем еще номером...

Конечно, Бартль и мне может тоже наделать горя. Если все верно, то у него больше нет ни семьи, ни родных.

Бог его знает, как этот парень вообще умудрился все еще носить погоны обербоцманмата в его-то годы.

В «лисьей норе» за Бункером были арестованы с пол-десятка армейских офицеров. Ни-кто не знает, почему.

Говорят еще, что у береговой артиллерии уже появились большие «потери». Несколько человек, и даже один фельдфебель, перебежали к Maquis.

- Для них война закончилась, – лаконично говорит Старик. – Наверно речь идет о воссоединении семей. Они спрячутся у своих подруг: нижним чинам это сделать проще.

Навостряю уши: Что стоит за всем этим? О чем Старик внезапно объявит?

- Хорошо, что Симоны здесь нет, – добавляет он вдруг.

Я теряю дар речи. Только спустя какое-то время могу говорить:

- Спроси-ка только себя, куда ее тем временем запрятали... Кроме того: все же, здесь она, пожалуй, имела бы поддержку и подстраховку.

- Кто знает? Я в это точно не верю. Ее отец – может быть. Но Симона?

При этих словах могу только сидеть, и ошарашено смотреть перед собой. Старик! Что только он побуждает его говорить все это? Будет в конце еще что-нибудь?

Одно ясно: Мы должны пройти через Бискайский залив – под шноркелями тихие и одинокие как перст. О прикрытии истребителями или ином эскорте речь не идет вообще.

Местность, по которой мы должны пробраться, называется «кладбище подлодок». Это давно уже стало обиходным выражением. «Бискайский залив, самое крупное кладбище подло-док семи морей!»

Стараюсь представить себе ту огромную толпу подводников, уже утонувших в этом рай-оне – и представляю их как утопленников, а сверх того еще и в состоянии гниения и распада. Представление того, что я должен был бы глотать воду, воду в огромных количествах, и в этом глотании задохнуться, вызывает у меня холодный пот. Утонуть, это в действительности означает быть удушенным – удушенным водой. И пусть никто не говорит мне, что он, иногда, или даже часто не думает об утоплении, даже если об этом не говорят ни слова. Рвота, рвотный рефлекс, когда наступает конец – это, конечно, самое ужасное.

Нельзя обижаться на «забортных парней», за то, что они кормятся трупами моряков. Но в самом ли деле рыбы это делают? Есть ли рыбы вообще еще на этих глубинах? Скорее там,

глубоко внизу, обитают какие-нибудь раки, слепые мелкие животные, которые проникают в

разорванные давлением осклизлые тела и разложившиеся до состояния желеобразного студня трупы, где гуляют на славу и обжираются от пуза.

Двое моряков с минного заградителя были убиты Maquis. Все взбудоражены слухами о пытках.

В столовой для унтер-офицеров, выступает дизельный механик на тему, что бы он сделал с этими подлецами:

- Я бы жестоко с этими сволочами расправился – порубил бы на куски.

Больше на ум ему ничего не приходит. Тогда другой приходит на помощь:

- Кастрировал бы их ржавым краем черпака, а затем задавил бы мокрым концом.

За эти слова он получает общее одобрение.

- Ржавым краем черпака – это ты здорово придумал, – соглашается с ним боцман, – только надо это делать очень медленно – оторвать, подождать – вот будет потеха – и, если необходимо, еще одно, под ноль.

После обеда узнаю от Старика, что Бартль руками и ногами противится своему

откомандированию на U 730. Как я и думал!

Живописания Бартля, как, по его отъезду, все сразу придет в упадок и запустение, и как будут мучиться его свиньи, пожалуй, выдавили бы слезу и из камня. Но Старика он этим не проймет. Словно еще раз подтверждая мне свое решение, Старик рубит:

- Bartl должен быть на борту! Мне, в этой ситуации, просто не нужен здесь этот человек!

Ворочаюсь с бока на бок. При таком шуме и вое никак не уснуть! Здесь, конечно, тоже имеется достаточно сумасшедших, которые совсем не думают о том, чтобы выкинуть белый флаг в случае чего.

До последней гранаты! До последнего человека! Все это перепев старого дерьма. А тех, кто после всего останется жив, возьмут в оборот подпольщики...

Одно зло уравновешивает другого: погибнуть от жестокой расправы или утонуть – что хуже? Старик должен оставаться здесь в любом случае. Со Стариком жестоко расправятся, а я утону. Такая вот ждет нас судьба. Старик с его Орденом на шее! Его он не бросит ни при каких обстоятельствах. Вот уж будет игрушка для подпольщиков: поплевать и протянуть через все руины.

Вскоре после завтрака в кабинете Старика появляются три офицера-сапера присланные комендантом Крепости. На круглом столе большой план города Бреста. Старик хочет создать кольцо для обороны флотилии, офицеры-саперы должны выступить в качестве консультантов. Судя по всему, люди с опытом.

Впятером обходим территорию флотилии. Старик сразу загорается энтузиазмом:

дополнительные 37-миллиметровые скорострельные орудия должны быть установлены на двойных лафетах таким образом, чтобы могли держать под огнем все улицы ведущие к флотилии. На каждом углу территории должны быть оборудованы пулеметные гнезда. Вместо стен из мешков с песком и траншей – стены из камней. Сверху накаты из мешков с песком.

Едва лишь офицеры-саперы распрощались с нами и свалили так быстро, как мы не привыкли во флотилии, спрашиваю Старика:

- На кой черт весь этот геморрой с возведением оборонительного кольца вокруг флотилии, если янки придут с танками?

- Я совсем не думаю об этом. Но мы должны сделать что-то против подпольщиков. Я, во всяком случае, не хотел бы, чтобы братишки из Maquis забрались к нам по стене, как обезьяны по деревьям.

- Насколько можно судить, еще пока достаточно спокойно с той стороны стены, – стою на своем.

- Это так. Я тоже не знаю... Мне тоже неохота делать это: Но что, если это всего лишь своего рода затишье перед бурей? Однако, вероятно, что братишки формируются в отряды где-то вне города. Здесь – intra muros – они рискуют своими задницами... Вот к такому выводу я при-шел. Ладно, мне надо идти.

Проходит почти час, пока Старик совершенно без дыхания врывается в кабинет. Его красное лицо не может стать таким от быстрого подъема по лестнице, эта краснота скорее от кипящей в нем ярости: такое ощущение, что он вот-вот лопнет.

- Это же едва ли можно придумать! – бушует он в гневе. – Творится какое-то сумасшествие, дьявольское сумасшествие – никто о нас не думает.

Он делает пять, шесть шагов пересекая комнату и столько же назад. Затем берет курс на одно из двух кресел, и грузно бросается в него, напоминая побитого боксера падающего без сил в свой угол ринга.

- Полное безумие! – я даже слышу его стон.

Не имею ни малейшего представления, что он подразумевает своими словами, однако, не решаюсь спрашивать об этом.

- Они взрывают полностью последний выездной канал...

- Кто они? – спрашиваю недоуменно, но так деловито, как только могу.

Старик не реагирует. Он сидит словно статуя, закрыв глаза. Какие мысли кипят в его го-лове? Но вот, постепенно, он снова оживает, выпрямляется в кресле, но вместо того, чтобы теперь, наконец, ответить, с дикой решимостью хватает телефон, набирает трехзначный номер, делает напряженное лицо, внимательно вслушиваясь, и стоит, так неподвижно, будто должен фотографироваться древней фотокамерой. Затем яростно нажимает свободной рукой вилку, еще раз набирает номер, и застывает, вслушиваясь в тишину трубки.

Я едва шевелюсь, внимательно слушаю, навострив уши, но из телефона не доносится ни звука. Старик щелкает трубкой о вилку аппарата, сжимает лицо обеими ладонями и так медленно опускает их вниз, что только сантиметр за сантиметром освобождает свое лицо. Затем мигает и вглядывается в меня. Выглядит так, как будто бы он только сейчас меня заметил.