Дом скитальцев (сборник), стр. 101

Твердое и острое врезалось в бок. Он подумал: «Бодуэн де Куртене, первый том», и ошибся. Это был пистолет. Он вскочил и протянул руку за прыгалками, надеясь, что пистолет ему снится, и он проснется сейчас в своей комнате на пятом этаже общежития, под портретом Эйнштейна, и отпрыгает свои сто пятьдесят подскоков.

Рука ушла под жесткие листья на пол–локтя. Колька выдернул ее и спрятал подмышку. И проснулся второй раз, со всей стремительностью и определенностью, свойственной его характеру. Значит, все обстоит именно так. Они втроем в Совмещенном Пространстве, это вовсе не сон, как мнилось ему во сне…

Втроем! Где Рафаил?

Володька еще спал, зажав очки в кулаке. Толстый, белый, с курчавым черным волосом на груди и животе. И в коричневых плавках.

Колька посмотрел, послушал, как он сопит, и решил пока подумать и оглядеться на свежую голову. Все равно — если уж они оставили Рафаила на целую ночь, то можно повременить еще четверть часа. И не разберешься в этой лиственной каше без провожатого.

Он опустился на лежанку, механически попрыгал — пружинит. Как поролоновый матрац. Лежанка состояла из листиков, плотно спрессованных, как табак в сигаре. В отдельности они были жесткие — Колька отщипнул один, — а вместе — такие, как надо. Отличный матрац.

Круглая хижина, в которой они спали, была вся живая и зеленая. Не светлозеленая, как в умеренном климате, а густо, сине–зеленая. Тропики! Колька осмотрел кусок стены под лежанкой. Ветки были не видны за листьями, все листовые пластины ориентировались одинаково, под углом к горизонту, чтобы вода стекала наружу. Крыша была выпукло сложена из крупных листьев, длиной в полметра каждый, черепицей — поверх тонких коричневых ветвей. Колька поискал следы садовых ножниц — нет, не видно. Листья совершенно целые, круглые на стенах и овальные на потолке. Живые.

Чудеса.

Он посмотрел на часы — девять. Чего девять, где девять? Пустое дело. Он нутром чувствовал, что солнце сию минуту встало — воздух свежий, утренний. С другой стороны, он может ошибаться, ведь здесь тропики. Но какие тропики, чьи тропики? Где мы есть, черт побери?

Эго было главное. Надо выяснить, где они есть, и возвращаться. Если поступать правильно. А если надо неправильно? А как тебе надо, Свисток?

— Сойти с ума, — сказал Колька и прошел по хижине, протискивая ступни в траве, чтобы она щекотала между пальцами. Присел, потрогал траву — живой ковер. Землю не нащупал, а длина травинок — всего три–четыре сантиметра. Из–под лежанки на него глянули тем временем черные круглые глазки, хитро поблескивая.

— Кыш! — глазки скрылись за листьями.

Если так, как хочется, если честно, то возвращаться немедленно ему не хотелось. Однако рассуждения бессмысленны. Хочешь — не хочешь, а как только Рафка станет транспортабельным, они тронутся в дорогу. Ох, Рафаил, Рафаил… Пожалуй, коричневые знают дело, если все это не приснилось. Да какой уж сон. Горилла, кроты и клубки формалиновые. Что за мерзость! Как это понять, чтоб на Земле было такое, в полной неизвестности? А ты больно спокоен, Колька–Свисток. Надолго ли? Он знал, что не надолго хватит спокойствия.

…Он зевнул самым прозаическим, земным зевком и заспешил. Надо торопиться к Рафаилу, а сверх того зверски хотелось есть.

— Вовка, подъем! Подъем!

— Ну что, что — сейчас…

Володя потянулся и вскочил, как встрепанный, и уставился на свою лежанку. Одновременно снаружи послышались мягкие шаги и рычание. Колька схватился за пистолет.

Вход в хижину обозначивался только перерывом лежанки, и стена там была такая же густая, как везде. Они смотрели на это место и слышали, как снаружи кто–то ходит и рычит. Колька не вынес ожидания и двинулся поверху, по лежанке, чтобы выглянуть наружу. В пистолете оставалось всего четыре патрона. Нечищен после вчерашнего.

В дверь просунулось веселое коричневое лицо. Старший охотник! Колька опустил пистолет. Бородач выглядел сегодня по–другому. Веселый, улыбается скуластым лицом, в шевелюре торчат сухие былинки.

— Здорово, приятель, — сказал Колька.

Охотник глядел на него одобрительно и улыбался так, что борода лезла в стороны, как у сибирского кота.

— Адвеста! — провозгласил охотник и ткнул пальцем в Кольку. Очевидно, лестный эпитет. Он ухмылялся и тряс головой. — Адвеста, хум! — Он отступил на шаг и ткнул себя в грудь.

— Джаванар, Джаванар!

— Его зовут Джаванар, прекрасно, — констатировал Володя. — Представимся, Коля?

Охотник не унимался.

— Колия, — задумчиво произнес он. — Колика… Володия, Володика… Э? Хум! — Он улыбнулся снова и вытянул из–под плавок бумажку. «Знакомая бумага какая», — подумал Колька и осторожно принял листок. Мелкая фиолетовая клеточка. «Парни, что случилось? Где вы ходите? Раф».

— Предчувствия не обманули старого капитана, — торжественно продекламировал Колька. — У–ру–ру! Всей команде по чарке рома!

— Адвеста хум ушарана! А–хум уш–ша–рана!

— Действительно, волшебники, — радостно и озабоченно говорил Володя. — Надо спешить. Наш долг, прямой долг изучить страну, и вообще… Но прежде всего — к Рафаилу Как ты думаешь, мы сумеем наладить общение?

— После, после! И сумеем, чего там, язык корневой, нашего типа. Джаванар, хум! — заливался Колька. — Видишь? «Хорошо, хороший».

— Ах, Коля, мы будем перед тобой в неоплатном долгу. А мы насмехались над твоим увлечением лингвистикой!

— Ах, что вы, Клавдия Ивановна…

Этот мамин сын то и дело выдавал целые фразы Клавдии Ивановны. Колька иногда шалел от удивления, хотя иногда и завидовал ему так, как может завидовать сирота, родства не помнящий.

Джаванар самозабвенно наблюдал за ним. Самозабвенно и исподтишка, стеснительно. На бумагу покосился как бы с испугом. Колька и Володя это заметили, но мысль о том, что здесь неизвестна письменность, была совершенно уж дикой.

— После, все после! Вперед! — кричал Колька.

У выхода Володя уронил записку. Тотчас из–под лежанки метнулась черная крыса, на лету подхватила бумажку и исчезла.

Они вздрогнули. Джаванар засмеялся, и на полсекунды открылось другое лицо — острое, настороженное удивление. А, Бог с ним! Рафаил здоров, пишет!

Они вышли из хижины, как вернулись во вчерашний день. В жару. Та же круглая поляна, окруженная ровной стеной деревьев, тот же лиственный свод высоко над головами, в нем ухают, кашляют… Обезьяны? Здесь почему–то было темнее, чем в маленькой хижине, намного темнее, пожалуй. Колька присовокупил это наблюдение к наличному комплекту чудес, и, поправив пистолет за поясом, всмотрелся в противоположный край поляны. Под темной аркой аллеи маячило светлое пятно, рокотало басисто, как электробритва. Джаванар не взглянул в ту сторону, а повел их налево — умыться в ручье. Мочалки росли над водой, нанизанные на гибких прутьях, как шашлыки. Плоские путанки из мыльных серо–зеленых водорослей. Мылят хорошо, но без запаха. Володя, решившись на смелые гипотезы, проговорил, задыхаясь от холодной воды:

— Вчера… были… дезинфицирующие мочалки.

Умылись. Полотенец этикет не предусматривал, по–видимому. Джаванар плескался и фыркал вместе с ними, и Колька заметил, что к его спине и правому боку пристали травинки, а на груди висит амулет — сухой красный жук с толстыми лапками. Охотник попрыгал, блестя шоколадными мышцами. Нагнулся, пошарил за ручьем, извлек три веточки хвоща с жесткими иглами, вроде нейлоновых ершиков.

— Вот это — жизнь… — сказал Володя. Он вечно терял расчески. — Еще поесть… и побриться. Представители эс–эс–эс–эр, как–никак!

В Колькином животе трубы давно трубили атаку, а сознаваться не хотелось. Дружка–то еще не навестили, стыдно как–то. Но Володя разошелся — показал Джаванару на свою щетину и с интересом уставился ему в лицо.

— Сейчас вылетит птичка, — пробормотал Колька.

Джаванар полез в кусты за ручьем, как в комод. Из–под его рук опрометью выскочил зверек, сиганул в воду. Поиграв могучими лопатками, охотник показал Володе корешок толщиной в мизинец. Ополоснул в воде, отломил кончик и стал подбривать бороду, ощупывая кожу под волосами. Корешок он осторожно держал, растопыривая свободные пальцы. Волосы так и сыпались. Колька принял корешок, побрил Володю, а тот, в свою очередь, почистил ему щеки и шею под бородкой, причем едва не испортил всю красоту, засматриваясь на Джаванара.