Вкус жизни, стр. 97
Милиция остановилась на версии «несчастный случай». Так и зафиксировано в протоколе. Уж двадцать лет прошло, как закончился жизненный путь Васи. Он первым из нашего курса ушел. Торопливая рука смерти слишком рано выхватила его из наших рядов. Погас огонек. Еще один теплый мягкий лучик пропал с поверхности земли. Боже мой, как скоротечна жизнь!.. Все люди умирают от горя, обиды и одиночества. А болезни ли, несчастные ли случаи – это лишь следствия, это лишь способы ухода из жизни, навязанные нам свойствами организма, а может быть, и судьбой. Всем нам хотелось бы иметь точные ответы на все вопросы. Но мы не можем их получить.
– Простите… не знала. Я думала, что они просто разошлись и разъехались. Почему же Алиса мне ничего не сказала? Значит, ей слишком дорога память о муже, – растерянно, как-то испуганно запинаясь, пролепетала Инна и попыталась незаметно выскользнуть из комнаты. Жанна удержала ее за руку, вынудив остаться.
– Как жена перенесла утрату? – спросила она у Киры.
– К чему разглашать подобные подробности? Эту слишком личную главу из ее жизни я бы опустила, – отклонила Кира нетактичный вопрос.
– Какова роль жены во всей этой истории? Ты не находишь, что она причастна… Тебя не смущает, что сознавая власть над ним…
– Ты неверно истолковала мои слова. Я и мысли такой не допускаю. Не упрощай. В ранней смерти Васи у нас не принято даже косвенно винить жену, – поняла Кира неоконченный вопрос Жанны, – все мы более или менее сошлись на том, что такова его несчастливая звезда.
«Простодушие Жанны для меня непостижимо», – досадливо подумала Кира, направляясь в кухню.
И та, и другая версии Жанне были далеки, если не сказать большего. Но она подумала: «Я одна знаю подробности ухода Валеры из жизни, но у меня никогда не появляется желание поведать однокурсникам подлинную историю его смерти. Даже виду не подаю, что о чем-то осведомлена больше других. Хороша бы я была, если бы рассказала о его странной гибели. Пусть останется в их памяти таинственным героем.
«…Помнится, подружка была не на шутку встревожена моим рассказом, уговаривала меня непременно познакомить с ним. Надеялась, что сможет удержать от суицида?.. В тот день он дожидался меня у церкви. Я доводила его до ручки своим скептицизмом, слепым неверием в его особенную любовь и, боясь вспышки агрессии, осторожно искала возможные пути отступления, если вдруг потребуется ретироваться без промедления. А он делал слабые попытки что-нибудь противопоставить моей, как ему казалось, столь нелепой критике его поведения. Я даже в какой-то момент, дивясь его чистой детской наивности, беззастенчиво расхохоталась. Я говорила с ним таким тоном, словно он был законченным идиотом. А он оставался непреклонен…
Мне было семнадцать. И у этой глупой девчонки он искал понимания и поддержки? Разве я могла найти правильные, нужные слова, чтобы переубедить его? Я даже не переполошилась. Я, дура безмозглая, отмахнулась от него. «Не канючь, не морочь мне голову, совсем с катушек слетел. Ну тебя к бесу с твоими заскоками. Дурью маешься и не лечишься…» Вот и весь мой арсенал. А он, не помня себя от волнения, нес чепуху. Толковал что-то по поводу искушения проведения, о подсознательном возмещении прошлых утрат – все такое неосязаемое, непонятное, – бормотал что-то насчет попранной красоты и поруганной гармонии. В общем, изливал мне бред своей больной души.
Я отвернулась от него, но он все равно был верен себе и стойко переносил мое непонимание и неприятие. А незадолго до этого… твердил, что, мол, «если я даже не прав, то все равно до конца пройду этот путь; потому что ради этого живу, ради этого страдаю»… Влюбился в красавицу-актрису. В Вертинскую.
Так вот, оказывается, к кому прибилось его пылкое сердце! Он стоял передо мной худенький, прыщавый, неказистый. (И это в двадцать семь лет!) Глаза его пламенели… Я отвела его домой, хотя, как я тогда считала, имела полное моральное право оставить малознакомого мне парня наедине с его закидонами. Я знала его всего три дня. (Он, как и я, поступив в университет, приехал в деревню, где находился мой детдом, проведать свою бабушку. Надо же было случиться такому совпадению! Может, именно поэтому он мне доверился? А я не поняла его). Кто бы подсказал, что за всем этим стояло? Любовь? Фанатизм? Психическое заболевание? Стремление к самопожертвованию – удел юности и молодости. В моих глазах он был стариком. Его ожидала, в сущности, счастливая жизнь. И вдруг… Вот рассказать кому – не поверят.
Я рассталась с ним в тот день не то чтобы рассорившись, но с явным отчуждением. Судьба мстила ему за его преданную любовь? Умереть за веру в любовь в молодые годы – самое худшее, что можно сделать со своей жизнью. Всех нас в юности подкарауливала разного рода любовь, но вера нужна для того, чтобы жить. Я так понимаю». Вне всякого сомнения, у каждого есть вещи, в которых не хочется признаваться даже себе. Но они прорываются, дают о себе знать, мучают совесть, требуют…»
Инна опять наклонилась к Жанне.
– Ты знаешь, Котосонов погиб. Выбросился из окна из-за приемного сына. Кто бы мог подумать? Такой был добродушный медведь… Умница, заведовал кафедрой. Его называли мастером отважного знания. Не знаю, успел ли докторскую защитить. Его прочили в директора вместо Золотницкого. Жена его, сколько я ее помню, всегда тяжело болела. Доставалось ему… Поговаривают, непутевый сынок его столкнул.
Жанна раздраженно вскочила с места и выбежала за дверь. Инна проводила ее удивленным взглядом.
– А вот Заднепровские! – радостно воскликнула Кира. – У них прекрасная семья. Вот Валиховы. Все у них всегда на высоком уровне. Одна беда – обе дочки не замужем, но они не теряют надежду…
Лене показалось, что Кира, рассказывая о счастливых судьбах сокурсников, наслаждается выпавшей ей ролью. «Милосердная у нее память», – с нежностью подумала она. Для подобной благосклонности у нее было много причин.
– Надю Либанову