Вкус жизни, стр. 330
– За чем дело стало?
– Третью кроватку негде было бы разместить в нашей маленькой квартире. И все же до сих пор жалею, а вдруг дочурка в меня пошла бы? Так вот на мне и закончилась моя порода. Обидно, – грустно улыбнулась Галина.
Мила Лене говорит:
– Я раньше, бывало, приеду к старикам, а у них и там, и сям – кругом беспорядок. В ящиках все в кучу набросано. Думала: на пенсии оба, чего бы им не разобрать, не рассортировать этот хлам. А у них, оказывается, сил не было. Им хотя бы кое-что самое необходимое сделать и ложку до рта донести. И Вадик мой удивлялся, мол, сидят на лавочке, лясы точат, лучше бы лед на крыльце скололи. А я как-то прислушалась к их беседам и поняла, что до пенсии они хорошо работали, были уважаемы, а теперь никто не помнит их заслуг. Вот и сидят они, положив бессильные, бесполезные руки на колени, и рассказывают друг другу про свою прежнюю жизнь, делятся былыми радостями, нынешними заботами. Общаются.
Инна перехватила инициативу в разговоре Жанны с Аней:
– …Вернулся из армии? Слава Богу.
– Сказал, мол, я спортсмен, но военного из меня не вышло. Не мое это: не стал я там сильнее ни телом, ни духом. А оба племянника нашли себя в армии, хотя и не спортсмены.
– …Я бы половину своих сотрудников уволила, но где взять уверенности в том, что те, кто придут на эту мизерную зарплату, будут лучше прежних.
– …В этом году у меня на одно место в аспирантуру три претендента. По способностям – не по знаниям – все трое потенциально приблизительно одинаковые, но один – «от Ивана Ивановича», другой – сын очень состоятельных родителей, а третий – лучший студент моего последнего выпуска. Раньше, при Союзе, я обязана была взять первого кандидата, а теперь могу выбирать между первым и вторым. Конкуренция! Кого посоветуешь взять? – едко усмехнулась Алла. – За каждого из этих двоих мне в основном самой пахать придется, вот и соображай тут…
Лена через силу расправила ватные ноги, осторожно разогнула онемевшую спину и устало прикрыла веки.
Пишу
– …Недавно по телефону беседовала с редактором московского журнала по поводу моих стихов. Он восхитился одной моей строчкой: «Она выше всяких похвал. Вы сами-то понимаете ее великолепие? Она как нота, с которой начинается песня. Ведь читателю после ее прочтения уже не надо объяснять, что этот дедушка любит внучку, что он не умеет разговаривать с маленькими детьми, но искренне хочет объяснить ребенку, что такое дружба народов и какие в нашей стране были прекрасные традиции. Возможно, судя по языку, дедушка много лет был руководящим или партийным работником. Не правда ли? И все это вытекает из одной только фразы! И никаких слов больше не надо. Вы специально ее придумали и вставили?»
«Нет, – ответила я честно, – у меня зеркальная память, дед на самом деле так мне сказал давным-давно, когда мне было восемь лет. Помню, мне тогда очень понравилось, что он разговаривает со мной, как со взрослой. «Значит, считает меня умной, способной понять его», – порадовалась я. Ведь у меня, как у большинства детдомовских детей, был комплекс неполноценности, боязнь оказаться глупее домашних».
«Если вы интуитивно занесли эту фразу в свое произведение, то это еще лучше. В этом-то и состоит наше писательство – не разъясняя подробно, одной фразой уметь подать образ. Например, совсем не обязательно писать, что ваш герой химик. Достаточно того, чтобы в его бытовом отвлеченном разговоре – хотя бы о разводе – прозвучали непроизвольно употребленные чисто химические термины, что-то типа диссоциации, абсорбции или, допустим, он сравнил бы семейную жизнь с процессом дистилляции. Не теряйте эту способность, развивайте ее в себе», – сказал мне на прощание столичный редактор.
Люди все эмоционально разные, все думают и говорят по-разному, а не по заранее заготовленному клише. Они живые, а не механические куклы, – делилась Рита с Аллой. – Я как-то прочитала знакомой – она критик – стихотворение о воспитательнице детского дома, которая каждое лето брала детдомовского ребенка в свою семью, и он там приобщался к реальной жизни, так она заявила мне, что человек ни наедине с собой, ни вслух не станет говорить высокопарно.
Я на нее уставилась и возразила: «Так это я так думаю, говорю и пишу. Я – тот реальный человек, который мысленно благодарил эту прекрасную женщину за доброту к чужому ребенку. Я не выдумывала эти высокие чувства и слова, это говорила благодарная душа бывшего детдомовца, которому на жизненном пути встретились добрые люди. Я хочу, чтобы о них узнали многие. Ты же благодарна матери за то, что она нянчилась с тобой, допустим, до двадцати лет, мужу за то, что он, наверное, уж лет тридцать неусыпно опекает тебя. Вот и моя душа всегда поет, когда я встречаю истинно доброго человека. Конечно, теперь уже не так звонко, как в детстве, и все же она до сих пор восторгается. Конечно, мои чувства со временем ослабли, притупились. Я никогда не смогу писать, как в юности. Былое не оживает во мне с такой же силой, как прежде, не рождает мгновенных, восхитительных всеобъемлющих, ярких вспышек, но поэт в любом возрасте не может быть нечувствительным ни к чужому горю, ни к проявлению добра.
Моя душа от радости звенит колокольчикам, колоколом, набатом звучит от чужой беды. Почему я должна душить в себе благодарное чувство к человеку, который не просто формально исполняет свои обязанности по отношению к ребенку, но и делает много больше, чем было предписано инструкцией? Мне хочется говорить об этой женщине высокие слова, петь гимн ее доброте. Я не стесняюсь своих чувств, потому что они искренни. Разве только на похоронах надо говорить о человеке прекрасные слова?
Ты меня не понимаешь, потому что не чувствуешь того же? Тебя шокируют слишком восторженные слова?