Вкус жизни, стр. 312
– А прикрывали крестоносцы свою жестокость тем, что будто бы души людские очищали от грехов. Мол, кто не покается, тот не спасется и в ад попадет. Мол, жгут и убивают они во имя спасения ближнего своего. Раз Господь не препятствует войнам, значит, они ему угодны. Помню, как шокировал меня рассказ из учебника истории об индульгенциях. «Ну покаялся, отпустили тебе грехи, так не твори больше зла! Ведь покаяние подразумевает перемену мыслей в сторону улучшения. А Церковь с абсолютно холодным сердцем продавала «отпущение» впрок. Мол, греши, убивай – за все заплачено. Это проявление божественной мудрости? Разве не грех было брать деньги за заведомое знание о совершении преступлений в ближайшем будущем? Разве так можно спасти душу? Тому ли учил их гениальный Христос? Я думаю, «презренью к толщине мошны», говоря словами Александра Дольского. Те священники не верили ни в Бога, ни в дьявола. Они порабощали народы и грабили. Церковники в те темные времена были самой богатой прослойкой… «Я одно знаю: нет истины без любви. Насилие – это против наших правил! И никакие исповеди не смывают грехов. Их не надо совершать», – бунтовала я. – Поводов к этому у меня было предостаточно. Все видел мой пристальный, все подмечающий горестный взгляд. Тогда-то и дала я себе зарок: ни под каким видом не стану религиозной.
«Курс истории за седьмой класс», – припомнила Лиля. В ее глазах внимание окрашено вежливым бесстрастным любопытством, дружеской снисходительностью и чуть насмешливым ожиданием. Она вздохнула, прижала пальцы к вискам, сделала несколько круговых движений, словно желая угомонить биение беспокойной крови в венозных сосудах головы, и подумала: «К чему она мне все это говорит?»
– А теперь мы живем в капитализме. Многое в жизни поменялось. В России сейчас кризис идентичности. Мы не знаем, куда и как двигаться дальше. И ничего нового, сто́ящего нам в голову не приходит, потому что все это уже было на Западе… Зачем сейчас нам эта неправильная Церковь? Я слышала, что от Церкви идет идея возвращения к нашим истокам. Но она так двойственна. И сейчас «братки» строят церкви, часовенки, надеясь на отпущение грехов. Разве с религией легче жить? Не потянет ли она нас назад? Если не притормозить, она может стать такой, как в средние века. Может, изгнать ее с корабля современности? – спросила Аня несколько неожиданно даже для самой себя.
– Вот так загнула! – удивилась Лиля. – Нельзя сказать, что эту проблему ты сформулировала корректно. Все-то ты упрощаешь. А что взамен предлагаешь? Не зря же вот уже два тысячелетия христианская религия служит людям во всем мире. Значит, она нужна кому-то.
– Вот именно, что кому-то. Богатым. Я раньше больше на доброту простых людей надеялась, а не на неведомое… Ну, власть – тут все понятно – играет в верующих. Ей надо во всем быть на волне, ей приходится опираться на Церковь. Мода к тому же… так сказать, сдача на милость духу времени…
– Взаимоотношение светской и религиозной власти – это сложная тема. Я думаю, руководители нашего государства приходят в церковь, чтобы отдать дань уважения вере граждан, – сразу, без паузы высказала свое мнение Лиля.
– Своеобразное, неожиданное видение! Как ни странно… но выходит, что ты права.
Аня выглядела пристыженной.
– А зачем простым людям церковь? Понятное дело, бывают в жизни каждого ситуации, в которых кроме, как на Бога, уповать не на кого. По слабости и беспомощности идут люди в церковь, глубоко не задумываясь над тем, что она им несет. А она частенько умно «вела линию власти», утверждая, что любая власть от Бога. И даже фашистская?!
Задача Церкви – стараться сохранять хрупкий мир взаимодействия различных конфессий в стране, заниматься вечными истинами и возрождать душу человека, возобновлять хорошие обычаи, быть верующим опорой, а не служить власти.
– Знаешь, что меня смутило в твоих словах? Комкаешь ты все. Надо святое от будничного отделять. Жизнь каждого человека сопряжена с верой во что-то.
– К чему, например, мне священник? Сваливать на него свои грехи? Не ведет ли это к безответственности и несамостоятельности? А где гарантия, что этот поп не воспользуется тайным знанием? Что он в такой момент ставит во главу угла? Я испытываю дискомфорт, когда беседую со священником. Кто его наделил правом быть посредником между мной и Богом? Откуда у него такие полномочия? Священник, в какие бы он одежды ни рядился, такой же грешный человек, как все мы, а, может, иногда даже еще и хуже. Бывает, что пьет, врет, нечист на руку, чревоугоден. Я не слишком доверяю этим слугам Божиим на Земле, – не унималась Аня.
– Христос тоже был посредником – сказала Лиля тоном судьи.
«Она таким образом хотела внести ясность в мою проблему или установить между нами соответствующую дистанцию?» – ненадолго озадачилась Аня.
– Батюшка в нашем селе был человеком в принципе добрым. Но, бывало, напьется, осеняя себя крестом, бранится, как извозчик, куролесит… валяется в замызганной сутане… крест терял… И он связывал селян с Богом? Мой детский разум протестовал. Я жалела его, но не верила ему и не хотела ходить на исповедь, не хотела рук ему целовать. Не лежала у меня душа к церковным процедурам. Ложь я в них чувствовала.
– А ты знаешь, у христиан есть понятие совести, а у некоторых народов и религий – нет. У них есть понятие «доброе сердце», – сказала Лиля только для того, чтобы сбить накал чувств подруги.
– Приемные родители жестко заставляли меня ходить в церковь, вынашивая мечту сделать из меня себе подобную. «На небесах с Всевышним никто не разминется», – пугали они меня. И батюшка сердился, говорил, что я не созрела для постижения Бога, грозил карой небесной. А я его слушала и растравливала себя: «Честно ли по отношению к Всевышнему обращать мои слезы к этому слабому человеку? Кто его «возвел на царствование»? Не насмешка ли это над величием Бога?.. И этот человек может